Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...{jokes}




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

ПРЕДВЕСТИЕ КОНЧИНЫ МИРА

ПРЕДВЕСТИЕ КОНЧИНЫ МИРА

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

Гуннские «кентавры» (имевшие то ли тюркское, то ли монгольское происхождение, служащее до сих пор предметом споров) были далеко не первым из нападавших на Римскую «мировую» державу кочевых и полукочевых народов. Народов, которые римляне, не делавшие между ними особых различий, всем скопом, обобщенно, называли «варварами. Еще до Рождества Христова отдельным племенам кочевников или полукочевников случалось вторгаться с севера в римские пределы. И всякий раз превосходящим варваров выучкой, дисциплиной, наступательным и защитным вооружением, знанием местности римским войскам, под командованием испытанных, опытных полководцев, неизменно удавалось, нередко после жестокой, но всегда успешной для римлян «игры в кошки-мышки», разгромить и уничтожить врагов. Истребить медленно тащившиеся по римским пажитям дикарские – преимущественно германские – племена. Обремененные повозками, женщинами, детьми и стариками, следовавшими за воинами – варварским «народом-войском» в затруднявшем его продвижение обозе, Так, в конце II в. до Р.Х. германское племя тевтонов двинулось с полуострова Ютландия (на территории современной Дании) на юг и вторглось в Галлию, соединившись с кимврами (возможно, не германским, а кельтским племенем). После чего, вместе с ними и с другими германцами, направилось в Северную Италию. Римский полководец Гай Марий разгромил в 102 г. до Р.Х. при Аквах Секстиевых и поголовно истребил десятки тысяч тевтонов и членов их семей. Хотя последние вряд ли представляли собой реальную угрозу для далекого Рима и могли быть с большой выгодой проданы в рабство. Еще раньше, при римском диктаторе Марке Фурии Камилле, напавшие на римлян с севера галлы (кельты) даже захватили в 387 г. до Р.Х. «Вечный город». Знаменитые священные гуси храма богини Юноны спасли своим гоготом от взбиравшихся безлунной ночью на стены галлов не Рим, уже захваченный ими, а лишь римский кремль, или акрополь, высившийся на вершине Капитолийского холма.

Теперь же, через полтысячелетия после победы Мария над тевтонами, все было иначе. Кочевые народы, наступавшие неудержимою волной на Рим, теснили, гнали и толкали перед собой друг друга. Пути назад у них не было. Напиравшие на них сзади другие орды заставляли их переправляться через реки, прорываться через римские линии укреплений. Потому что за римскими пограничными валами, на просторах обширной империи, было в достатке свободных земель. А в спину переселенцам дышали жестокие, неумолимые преследователи, накатывавшиеся неудержимыми волнами с территории нынешнего Юга России и Украины. Страх и ужас, испытываемые варварами, гонимыми и теснимыми другими варварами, передавались римлянам, уже давно переставшим быть народом Камилла, Мария и Цезаря. Да и былое превосходство римских войск в вооружении (особенно защитном), несмотря на постоянно возраставшее число полевых боевых метательных машин – катапульт – все больше уходило в прошлое. Вместе с длинными копьями были заброшены тяжелые доспехи, обеспечивавшие телам римских солдат надежную защиту. Причем в этом были повинны сами изнежившиеся римские воины. В имперской армии в то время служили, главным образом, совсем отпетые «молодые негодяи» (именно таков буквальный смысл китайского иероглифа, означающего «солдат»), которым «на гражданке» было совершенно «нечего ловить». Они требовали от императоров освободить их от ставших для них «слишком тяжелыми» металлических лат и щитов (отнюдь не бывших в тягость их предшественникам, служившим под орлами тех же легионов). И императоры шли им навстречу. Ибо сменялись, в хаосе охвативших Римскую державу с III в. п. Р.Х. гражданских войн, с калейдоскопической скоростью. И потому зависели от прихотей своих солдат, как никогда дотоле. И сформированные в римской кавалерии во времена поздней империи, в целях более эффективного сопротивления панцирной коннице парфян, сарматов, персов и аланов, относительно немногочисленные части конных латников – катафрактариев (в кольчатых или чешуйчатых доспехах) и клибанариев (в пластинчатых доспехах) – общей картины, к сожалению (для римлян) не меняли. Росло увлечение метательным оружием. Римские воины все больше становились похожими на варваров (даже если не были варварами по происхождению). Не зря римский военный теоретик Флавий Вегеций Ренат подчеркивал в своем трактате о военном искусстве, что «оружие всадников улучшилось по примеру готов и аланской и гуннской конницы». К тому же число варваров в составе римских армий постоянно возрастало. Ведь варвары надеялись, отслужив в римской армии (служба в которой изначально считалась честью и привилегией, была доступна лишь полноправным римским гражданам, затем – латинам и другим италикам), стать римлянами. Получить римское гражданство, землю, выслужиться, сделать военную или гражданскую карьеру. В то время как изнежившиеся и развратившиеся, измельчавшие потомки Ромула, природные римляне, старались службы под орлами избежать и всеми способами «откосить от армии» (как выразились бы сейчас). Поэтому римская армия, противостоявшая варварским ордам, сама становилась все более варварской, сохранявшей лишь смутные остатки прежних римских военных традиций. Когда же процесс разложения завершился, варвары без особого труда переступили через труп бывшего «экзерцитус романус». Римского войска, умершего (если не сказать – сгнившего на корню), прежде чем упасть к ногам завоевателей. Завоевателей, в свою очередь, достаточно романизированных на момент окончательного крушения римской державы и римского «мирового» порядка. Однако это произошло лишь через семь десятилетий «с гаком» после первого вторжения в римские земли гуннов, их союзников и тех варваров, которых гнали перед собой гунны и их союзники.

Виднейшие мыслители описываемого нами времени сумерек греко-римского мира, к мнению которых прислушивались, были, в большинстве своем, христианами. Христианская монотеистическая религия, вера в Единого Бога, больше соответствовала их высокой образованности, чем казавшийся ученым людям того времени детски наивным, анекдотично-противоречивым, мир богов античного Рима. Эти многоученые мужи не сомневались в том, что мировая Римская империя пережила себя. Причем по той простой причине, что больше не имела религии, способной оправдать и поддержать ее существование в качестве единого целого, и тем самым утратила мандат на власть, властные полномочия. Какую объединяющую, (обще)государственную или, выражаясь современным языком, «национальную» идею она могла предложить своим подданным? Конгломерату покоренных римлянами народов, некоторые из которых были порабощены «царственным городом» почти тысячелетие назад?

В силу вышеизложенных причин, все ожидания и надежды отцов и учителей церкви, христианских епископов Малой Азии, Африки и Галлии, бывших, несмотря на исповедание ими новой, христианской веры, в силу образования, происхождения и условий жизни, римлянами до мозга костей, и потому, мечтавших, очевидно, вопреки евангельскому слову, «влить новое вино в старые мехи», были связаны с преображением и обновлением Римской «мировой» державы. С ее преобразованием в христианскую Римскую империю. Мира без Рима и вне Рима они, в отличие от автора «Апокалипсиса», откровенно радовавшегося видению гибели «Великой блудницы, сидящей на семи холмах», явно не могли себе представить. Это превращение нехристианской и даже, временами, антихристианской Римской державы в христианскую должно было, вероятно, совершиться путем постепенного наполнения старого римского панциря, надежно защищающего тело римского народа (включая и римлян-христиан), новым мышлением. Идеей проповеди христианства и обращения к нему заблудших душ. Однако с сохранением римского порядка, римской культуры, римского закона, римского образования и римского общества. Хотя и под новым знаком Креста. Креста, на котором за грехи мира (т.е. Рима) был распят и пострадал Христос. Пострадал, чтобы умереть и воскреснуть вновь для этого мира (и Рима).

Однако эти благочестивые, хотя, возможно, несколько наивные ожидания и надежды оказались, в одночасье перечеркнуты вторжением варваров. Эти «чужеземцы из ниоткуда», гонимые другими «чужеземцами из ниоткуда», наступавшими им на пятки и дышавшими им в затылок, не испытывая ни малейшего благоговения ни перед кем и ни перед кем, никого и ничего не щадя. Те же, кто гнал и преследовал этих варваров – гунны, корень всего зла, причина бедствия, которым стало для римлян «Великое переселение народов», были, с христианской точки зрения сущими «дьяволами во плоти». Крепко сидящие на низкорослых и мохнатых конях варвары с пылающими факелами и окровавленными мечами в руках врывались с диким гиканьем в селения, неслись через деревни, поджигая кровли, лили кровь, как воду. Хищные птицы, воронье, бездомные собаки пожирали трупы. По задымленным дорогам тянулись нескончаемые вереницы пленников, покорно шедших навстречу ожидавшей их рабской участи. Повсюду царили страх и ужас. И Римская империя, унаследовать которую, наполнив ее новым содержанием, столь страстно желали христианские мыслители, грозила окончательно рассыпаться на части. Предпочтя падение в языческий Аид покаянию и подчинению воле милосердного христианского Бога.


В подтверждение своей точки зрения Августин указывал на идущие повсюду войны, голод, опустошения, смена одних царств другими, землетрясения, множащиеся несчастья, одолевающие людей бедствия, охлаждение любви и умножение зля на земле.

И тут в его мировоззрении произошел неожиданный поворот. Он начал проповедовать необходимость отвращения от мира сего, оказавшегося под внешней угрозой покорения гуннами. От мира, который ему, как и всем патриотически настроенным римским христианам, так хотелось покорить самим, для себя, изнутри. Теперь он утверждал, что, когда грядет кончина мира, христианам следует уйти из этого мира. Ибо им нельзя прилепляться к нему сердцем своим… Чем ближе конец света, тем больше возрастают заблуждения, несправедливость и неверие…

«Нетрадиционное» для завоевателей, исключающее всякую возможность какой-то договориться с ними, поведение гуннских «кентавров» в захваченных ими градах и весях христианского римского мира, лежащего в прахе под копытами гуннских коней, носило характер некой ультимативности, эсхатологичности. В отличие от прежних варваров-завоевателей, они врывались в селения и города не для того, чтоб разместиться в них самим как можно комфортабельнее и удобней. Они входили в римские дома не для того, чтобы самим в них жить. Гунны, казалось, вовсе не стремились навязать свое господство побежденным в традиционной, привычной для римлян форме. Нет, они являлись и вели себя, словно безжалостные палачи, приводящие в исполнение смертный приговор, произнесенный над заблудшим Римом в Предвечном Совете. Не делающие различий между добрыми и злыми, добродетельными и порочными, виновными и невинными, старыми и молодыми, они казались ниспосланными небом или адом исполнителями приговора Страшного суда. И не случайно римляне дали гуннскому царю Аттиле прозвище «флагеллум деи», т.е. «Бич Божий». Данное прозвище свидетельствует о том, что в тогдашнем общественном сознании повелитель гуннских «инопланетян» воспринимался как смертоносное орудие разгневанного Всемогущего Бога. Бога, разгневанного людскими пороками. Пороками людей, наполнивших, наконец, меру своих беззаконий и переполнивших чашу Божественного терпения. Ведь и дьяволы, бесы, терзают и мучат грешников в аду не по собственной прихоти (с какой стати злым духам наказывать творящих зло!), а по воле Всевышнего Бога. Именно Бог превратил когда-то созданных Им и отпавших от Него, падших ангелов, в бесов, поручив им, фактически, карать в аду грешников, осужденных и низвергнутых в преисподнюю, во искупление грехов не бесами, не злыми духами, а Всемогущим Богом… Так, по крайней мере, вероятно, думали епископ Иппонийский Августин Аврелий и большинство современных ему христиан…

Если в незапамятные времена разгневанный Отец Небесный - Бог Всевышний - покарал грешный род человеческий Всемирным Потопом, то теперь он обрушил на грешников новый потоп. «Великое переселение» свирепых, диких, варварских народов, конных, как всадники Апокалипсиса. Движущей силой этого переселения-потопа были буйные гуннские «кентавры», наидичайшие, наигнуснейшие из всех. Ставшее их жертвой население Римской империи воспринимало проводимый гуннами, тотальный – в представлении римлян - геноцид, поголовное истребление всего рода человеческого как суровую, беспощадную кару за преизбыток грехов. Смертных грехов римских язычников, которые христиане познали в полной мере за 400 лет императорской власти. Но и как кару за грехи тех римлян, что, хотя и обратились в христианство, сочетаясь Христу и отрицаясь от дьявола, но «не совлекли с себя образа ветхого Адама». Оказались не готовыми дать новому Богу все. Ибо их остававшимся «языческими» телам, их остававшейся по сути своей грешной плоти, было, под влиянием «инерции греха», «инерции страстности», «инерции влечения к наслаждениям», слишком трудно решиться вести безгрешную жизнь, «яко ангелам во плоти». За это и пришли карать их «ангелы мести» на своих низкорослых конях-степняках, с луками, стрелами, арканами, выглядевшие существами из иного мира, мира ада, мира преисподней. «…так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»…

Некий сочинитель поучительных стихотворений по имени Павлин (или, иначе, Паулин) писал в созданной им, вероятно, около 400 г. в Южной Галлии дидактической поэме, о совершенных гуннскими «кентаврами» глубоких рейдах по тылам смятенных галло-римлян. Он повествовал о них как о разорительных набегах неприятелей, свирепствующих всюду, рассыпаясь по опустошенным ими землям отдельными племенами, не считая удивительными их победы над римлянами, повергаемыми наземь страхом еще до начала сражения. Павлин явно имел в виду суеверный ужас, распространяемый гуннскими «кентаврами» повсеместно. Ужас, предшествующий их появлению и парализующий всякую волю к сопротивлению. Страх, заставляющий видеть в гуннах не людей из плоти и крови, а демонов, видимых бесов. Вот если бы грешные римляне покаялись в своих грехах, исправились, стали мыслить разумно, освободили свое сознание от затуманивших его пагубных заблуждений, открыв его для Христа; если бы они возжелали вырезать язвы все еще тяготеющих над ними застарелых пороков, тогда никакая сила не устояла бы перед служителями Христа, и их не повергал бы больше наземь лук чужеземных конников, примчавшихся от крайних пределов Востока…

Умри, Павлин - лучше, не скажешь! Нам, людям XXI в., из дидактической поэмы Павлина совершенно ясно, насколько гунны тех кровавых лет превосходили деградировавших римлян. Ибо никто не будет рассматривать нашествие противника, которого считает равным себе, как фатум, рок, как Страшный Суд, как исполнение Божественного приговора над собой. И никто, даже, будучи, в конце концов, побежден противником, которого считает себе равным – известно ведь, военная фортуна переменчива! – не будет – назидательно, но и крайне разочарованно - как вышеупомянутый разочарованный Павлин, подчеркивать, что, к сожалению, ни меч, ни лютый голод, ни даже эпидемии не смогли исправить, вразумить римлян. Римлян, все еще остающихся такими, какими они были, страдающими под временем своих пороков, бесконечно виновных перед Богом и собой…

Так сокрушенно каялся в своих грехах подавленный обрушившимися на его привычный мир несчастьями, глубоко верующий человек, христианин, искренне сознающий все свое несовершенство.

Однако же, так думали тогда отнюдь не все. Многие дерзнули возроптать на нового Бога, как ветхозаветный Иов. Подобный ропот явно слышится, к примеру, в сочиненной около 415 г. п. Р.Х. анонимным автором «Песни о Божественном Провидении». Само это название полно жестокой и горькой иронии, невольно заставляющей вспомнить едкие песенки-«зонги» Бертольта Брехта. Ибо как раз Провидение, на которое охотно ссылались не только в годину гуннского нашествия, но и в последующие столетия, было тогда крайне трудно доступно человеческому пониманию.

Чем провинились невинные дети? Какие преступления совершили юные девы, краткость жизни которых не дала им еще возможность совершать дурные поступки? Почему огню было позволено опустошать Храмы Божии? Почему было попущено осквернять священные церковные сосуды? Не было защитой девственности незамужних соблюдение ими обета безбрачия. Как не была защитой вдовам их преисполненная любви устремленность к Богу. Даже святые отшельники, ведшие уединенную жизнь в удаленных от мира пещерах, умерли той же насильственной смертью, что и не удостоившиеся святого Крещения. Та же буря одинаково унесла жизни и добрых, и злых. Пораженные жестокими ударами, опаленные огнем, со связанными руками, ропщем и жалуемся мы…(но вот вопрос: кому и на кого? – В.А.).

Мы привели всего лишь несколько скупых свидетельств всемирного характера вопля ужаса, вызванного гуннским нашествием. В восприятии римлян ужасом был охвачен действительно весь мир, ибо «всем миром»-то была для них Римская «мировая» держава. А то, что напало на нее извне, казалось «нежитью», каким-то «мороком», пришедшим в (римский) мир из некоей загадочной, зловещей, мрачной, вечной (?) тьмы. Из не доступной человеческому пониманию и восприятию, неведомой дали, которую зороастрийцы, манихеи, зерванисты, митраисты, гностики и многочисленные христианские сектанты именовали «царством Мрака»…

Поэтому ответом другой стороны на этот вопль потрясенной во всех своих основаниях, ужаснувшейся посюсторонней, римской, стороны было полное, гробовое молчание. Полностью отсутствовало характерное для сообщений о войнах нашей эпохи обилие противоречащих друг другу победных реляций одной из сторон, вовлеченных в вооруженный конфликт и их опровержений, исходящих от другой стороны. Занижение собственных потерь и завышение потерь противника. Преуменьшение совершаемых собственными войсками военных преступлений, преступлений против человечества, зверств, пыток, грабежей. И преувеличение таковых, если они совершались армией противника. Словом все то, что в наше время делает все ужасы, жестокости и бедствия войны чем-то обыденным. Все, о чем вещают и показывают нам, вместе с другими новостями, с телевизионных и киноэкранов, в «ютьюбе», «фейсбуке», «в контакте» и т.д. Никто, похоже, не был способен хоть в какой-то мере осознать, понять происходящее. И даже мудрецы в своих речениях уподоблялись вещунам, оракулам, сивиллам. Как, например, епископ Иппонийский Августин, указывающий лишь на то, что мир уже клонится к концу и достигает старческого возраста. Для них, этих сильных духом светочей Христианства, твердых и непоколебимых в вере, потусторонний мир был так же близок, как и посюсторонний. А, возможно, даже более реален, чем этот, земной мир. Но маленькие люди, так называемый простой (да и не только простой) народ, дрожали от непреодолимого страха, охватывающего всякого человека, перед лицом смерти, против его воли. Кровь буквально стынет в жилах, волосы встают дыбом, и только губы непроизвольно повторяют утешительные слова епископа Августина о том, что страдания мира сего не сравнимы с будущим блаженством, которое откроется им в мире ином.

Крылатое изречение: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!» (вариант: «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх!») принадлежит, как принято считать, лихому рубаке-гусару, прусскому майору Фердинанду фон Шиллю – «немецкому Денису Давыдову» -, основателю добровольческого корпуса для борьбы с наполеоновской тиранией. Говорят, что Шилль в 1809 г. в городке Арнебурге-на-Эльбе воодушевил приведенной выше фразой своих конных партизан, перед очередным налетом на французских оккупантов. Коль скоро это так, именно Шилль мог бы объяснить причину одного из самых загадочных самоубийств в мировой истории, о которой до сих пор спорят историки, не способные прийти к единому мнению. А именно – самоубийства старого (как говорят, 100-летнего или даже 110-летнего!) царя остготов Германариха, перед лицом полчищ гуннских «кентавров» или, выражаясь языком Толкина, «орков».

Об этом знаменательном событии, произведшем, видимо, сигнальный эффект и вызвавший «цепную реакцию» страха, ужаса, смертельной паники, передававшейся от племени к племени, от народа к народу, от города к городу, на удивление скупо сообщают два древних источника. «Гетика» восточно-римского историка гото-аланского происхождения Иордана и «Деяния» греко-римского военного историка Аммиана Марцеллина. Самым надежным источником представляется в данном случае Аммиан. Вне всякого сомнения, сам сражавшийся с гуннскими «орками», вхожий в высшие штабные римские командные инстанции и наверняка имевший доступ к соответствующей информации. Да к тому же бывший современником Германариха (которого именует «Эрменрихом») – в отличие, например, от жившего много позднее Иордана:

«И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами (грейтунгами, то есть остроготами – В.А.) и обычно называются танаитами (по реке Танаис, т.е. Дон – В.А.), произвели у них (аланов – В.А.) страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они (гунны – В.А.) смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы, из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов. Пораженный силой этой внезапной бури (гунно-аланского нашествия – В.А.), Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор (другой вариант: «устоять перед натиском объединенных гуннов и аланов» - В.А.) и отбиться от них, но так как МОЛВА ВСЕ БОЛЕЕ УСИЛИВАЛА УЖАС НАДВИНУВШИХСЯ БЕДСТВИЙ (выделено нами – вот он, всеобщий панический страх перед гуннами, опережающий появление «степных кентавров-инопланетян» и парализующий волю к сопротивлению! – В.А.), то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».


Приведенному фрагменту труда Аммиана некоторые позднейшие историки дают следующее истолкование. Угроза гуннского нашествия возникла неожиданно для Германариха. И потому была, вероятно, переоценена дряхлым готским царем. Не видя средств предотвратить угрозу, старик пришел в отчаяние. Хотя, с другой стороны, согласно тому же Аммиану, «в течение долгого времени старался дать тем же гуннам «решительный отпор и отбиться от них»! Необходимо было принять решение, от которого зависела судьба его многоплеменной державы. Страх ответственности привел Германариха к душевному кризису. К некому нервному срыву. Не выдержав, он совершил самоубийство. А фактически - «побег» от пугающей реальности. Побег туда, где никаким гунны было его не достать. Другие полагают, что царь восточных готов добровольно принес себя в жертву. Ради победы своего войска над гуннами. Видя, что готы терпят поражение, и желая самоубийством умилостивить богов. Чтобы боги, удовольствовавшись его жизнью, все-таки даровали готам победу. Подобные добровольные само-жертвоприношения случались в разное время и у разных народов. Включая древних греков и римлян. Достаточно заглянуть хотя бы в «Историю Рима от основания города» Тита Ливия и др. источники.

Но, если перечитать выдержанное в довольно-таки странном стиле сообщение Аммиана Марцеллина, может показаться, что доблестному антиохийцу самому не очень-то понятен смысл описанного им события. Посудите сами. Воинственный царь воинственных германцев, проведший всю свою долгую, особенно по тем далеким временам (хотя и для наших современников 100 лет – возраст, согласитесь, весьма преклонный и почтенный!), в боях и походах – неизменно славных и победоносных для него! -, вдруг не решается в последний раз, быть может, в своей долгой жизни, скрестить оружие с врагом! А ведь известно: кто-кто, а уж древние германцы не могли себе представить лучшей смерти для всякого уважающего себя не только царя, князя, герцога, но и простого воина (а воином у них считался всякий свободный мужчина, облеченный, в силу своего статуса, правом носить оружие и участвовать в военных походах!), чем славная, почетная смерть с оружием (желательно, окрашенным кровью сраженного врага) в руках на поле брани. А не позорная для воина «соломенная смерть» от старости или болезни. Мало того! Даже почувствовав приближение смерти в мирное время, от той же старости или болезни, германский воин брал в руки меч или копье и, воздев его к небу, умирал с именем Вотана (у северных германцев – Одина), бога воинов и мертвых, на устах.

И разве могло «трусливое», с готской и вообще с германской точки зрения, самоубийство (в отличие от представителей, других народов, с которыми воевали римляне – например, пунийцев или даков, да и самих римлян, а впоследствии – русских воинов князя Святослава и японских буси-самураев, в сходных ситуациях – нам не известны случаи, когда бы германцы кончали с собой, чтобы не попасть в плен) сравниться с гибелью в честном бою? С гибелью от вражеского оружия. Гибелью, открывавшей павшему со славой прямой путь в загробный мир. Путь к веселой и разгульной жизни в чертоге павших героев эйнгериев. Воинов, избранных Вотаном. Загробной жизни, полной пиров с богатырями прежних времен, рогов с пивом-олом и медом. Полной сладостных утех с постоянно обновляющими свою девственность дочерьми Одина – божественными амазонками-валькириями. И постоянно возобновляющихся сражений друг с другом!


Чтобы лучше понять недоумение, вызванное у нашего образованного греко-римлянина содержанием того, что он сам же и написал, попытаемся суммировать то, что нам вообще известно о Германарихе. Начнем с его имени. На готском языке оно звучало, скорее всего, как «Аирманареикс». Он происходил из готского царского рода Амалов, корни которого, согласно приписанной им легендарной генеалогии, терялись во временах седой древности. Древности, вглубине которой реальная история столь тесно переплеталась с мифологией, что трудно было разобрать, где – сказка, а где – быль. Тем не менее, известно, что к роду Амалов (соперничавшему с другим знатным готским родом – Балтами, или Балтиями), кроме Германариха, принадлежало несколько наиболее выдающихся готских царей эпохи «Великого переселения народов». Например – Витимир-Винитарий, Теодорих Великий и другие.

В лице Германариха знатный род Амалов (именуемых позднее Амелунгами) правил восточными готами (остроготами, остготами), как минимум, уже в десятом поколении. Кстати говоря, согласно современным данным, этноним «остроготы» («остготы») вряд ли имеет какое-либо отношение к стороне света («Ост», т.е. «Восток»). Как, впрочем, и этноним «вестготы» («визиготы», «везеготы») вряд ли имеет отношение к «Западу» («Вест»). Но это так, к слову…Никому из предшественников Германариха – ни Гауту (Гапту), ни Хулмулу (Гулмулу), ни Хисарне (Гизарне), ни прочим, как бы их ни звали, не удалось объединить племена, которыми они правили, в подлинную державу. Честь этого невероятного достижения, потребовавшего приложения почти сверхчеловеческих сил (учитывая обстановку той, мягко говоря, беспокойной древней эпохи) досталась Германариху. Сначала он покорил те племена остготов и их соседей, что еще не признавали власти рода Амалов. Затем – целый ряд (прото)славянских (венетских, по Иордану, или венедских, но никак не вендельских и не вандальских), угрофинских и даже балтийских народностей, включая эстов (айстиев). К середине IV в. род Амалов в его лице властвовал над крупнейшей из тогдашних германских держав. Власть Германариха простиралась на земли от нынешнего Финского залива до Евксинского понта. Включая большую часть европейской территории современной России и Украины. Согласно «Гетике», готский царь за годы своего долгого правления покорил следующие племена: гольтескифов (Goltescytha), тиудов (Thiudos), инаунксов (Inaunxis), васинабронков (Vasinabroncas), меренсов (Merens), морденсов (Mordens), имнискаров (Imniscaris), рогов (Rogas), тадзанов (Tadzans), атаул (Athaul), навего (Navego), бубегенов (Bubegenas), колдов (Coldas).

Попробуем истолковать эти приведенные в «Гетике» этнонимы (?):

Гольтескифы – «золотые скифы» (Gol; значит по-готски: «золото») - вероятно, народы, живущие в районах золотых месторождений Урала. «Скифами», в широком смысле, как известно, все античные авторы называли жителей всех территорий, лежащих севернее Понта Евксинского и простиравшихся до Ледовитого океана, Сибири и степей Центральной Азии («восточные скифы» - азиатские саки и массагеты, «северные» = аримаспы, исседоны и т.д.). Название «тиуды» (в готском и других германских языках – «народы»), видимо, относится к «гольтескифам». То, что в списке данников Германариха «гольтескифы» и «тиуды» перечисляются раздельно, как разные народы-данники, очевидно, ошибка переписчика. Изначально у Иордана было написано: «народы гольтескифов» (Goltescytha Thiudos). Мы затрудняемся «расшифровать» этноним «инауксы», однако считаем возможным локализовать их рядом с «народами золотых скифов». Ибо перечень зависимых от Германариха народов явно составлен Иорданом по принципу соседнего проживания. «Васинаб(э)ронки», согласно результатам лингвистического анализа слова - жители равнинной страны с пышными травами, богатой водоемами и местами заболоченной. Чьим тотемным зверем является медведь (бэр). По истолкованию академика Б.А. Рыбакова, «васинобронки», как и в случае «гольтескифов» - сведенные, по ошибке переписчика, в один этноним «весь» (вепсы - финское прибалтийское племя, предки нынешних вепсов и части карел) и «пермяки (пармаэки, финно-угорская народность коми). «Меренсы» и «морденсы» - поволжские финно-угорские народности меря и мордва. К финно-угорской этнической группе принадлежат и следующие за ними в списке Иордана «имнискары» - бортники (пчеловоды), именуемые в Древней Руси «мещерой», «мещеряками». Хотя некоторые авторы – к примеру, А.Н. Азаренков, сближают мещеру-мещеряков с мадьярами-маджарами-уграми-венграми. «Роги» (Rogas) и «тадзаны» (Tadzans) – явно очередная ошибка переписчика. Как и в случае с «гольтескифами» и «тиудами», эти ошибочно написанные раздельно (да еще и некорректно) слова следует свести воедино – тогда из совершенно непонятных Rogas и Tadzans получится ясное и понятное Roastadjans, то есть «обитатели берегов Роа». Или Ра – нынешней реки Волги, не раз менявшей в истории свои названия, одним из которых было Итиль, Эдиль, Атель или Атиль – в честь повелителя гуннов Аттилы. «Атаул» (в некоторых тюркских языках - «передовой отряд», «передовое кочевье») – вероятно, передовое кочевье какого-либо тюркского народа, ставшее, возможно, полукочевым-полуоседлым (как впоследствии – тюрки-якуты). Или же «посаженное на землю» готским царем. Так впоследствии древнерусские князья «сажали на землю» подчиненных ими тюркских кочевников – берендеев, торков, черных клобуков и проч. Согласно толкованию академика Б.А. Рыбакова, «атаул» - водюл(ы), то есть водь, финно-угорское племя. «Колды» же - голядь (галинды, балтоязычное племя). Под «бубегенами» скрываются хорошо известные античным авторам певкины - древнее германское (скорей всего) племя. Певкины входили в племенной союз бастарнов и приняли, по мнению многих, участие в этногенезе славян. Определить этническую принадлежность «навегов» мы, признаться, затрудняемся. Да и вообще, дошедшую до нас от Иордана информацию о размерах державы Германариха нельзя полностью подтвердить археологически. Северная граница черняховской культуры, с которой связывают готов, в то время не доходила ни до Балтийского моря, ни до Урала. Подобно тому, как «Гетика» различает «собственные народы» царя готов Германариха и покорённые им народы Скифии и Германии, существует также разница между областью расселения готов в собственном смысле слова (т.е. культурами черняховского круга), и сферой влияния державы Германариха. Как говорится, тема еще ждет своих исследователей… Более важным представляется нечто другое.

Через 1600 лет после самоубийства готского царя Адольф Гитлер (кстати говоря, тоже покончивший с собой, причем при аналогичных обстоятельствах), мечтавший о «тысячелетнем рейхе», провозгласил германскую державу от Прибалтики до Крыма будущим ареалом, жизненным пространством («лебенсраумом») для немецкого народа. Но того, чего Гитлеру не удалось добиться с помощью танковых клиньев и пикирующих бомбардировщиков, как ни странно, удалось добиться не имевшему ни танков, ни «штук» легендарному Германариху (правда, всего на несколько десятилетий). При этом Германарих, как уже упоминалось, дожил до 100 лет (а согласно одному из источников – «Гетике» Иордана - даже до 110; впрочем, верить этому не обязательно).

Любопытно, что товарищ И.В. Сталин сравнивал «нового Германариха» Гитлера и гитлеровцев (названных, между прочим, митрополитом Сергием Страгородским в его известным обращении к советским верующим в июне 1941 г. «безбожными готами») отнюдь не с древними готами, а, по непостижимой иронии истории – с заклятыми врагами готов – гуннами:

«Классическое определение разрушительной роли гуннов дал И.В. Сталин, сравнивший 6 ноября 1943 г. орды Аттилы с гитлеровцами, которые "вытаптывают поля, сжигают деревни и города, разрушают промышленные предприятия и культурные учреждения"» (Обсуждение в Ученом Совете ИИМК книги А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» // «Советская археология», XVII, 1953, c. 320-326).

Игнорирование этого сталинского тезиса Бернштамом было поставлено ему в вину критиками ученого, первым отважившегося представить нашествие гуннов на Римскую империю неким «освободительным походом». Походом, избавившим угнетенные народы Средиземноморья от гнета реакционного римского рабовладельческого строя и потому имевшим, по мнению маститого историка, ссылавшегося на классиков марксизма, прогрессивное значение. За это он был обвинен сталинистскими начетчиками в приверженности «реакционному белогвардейскому лжеучению евразийства». Странно, что современные сталинисты не ставят этого же самого игнорирования сталинского тезиса в виду современным евразийцам. Парадоксальным образом выражающим пиетет по отношению к товарищу Сталину. Который бы, встань он из могилы, их евразийство отнюдь не одобрил.

Как бы то ни было, воинственный седобородый готский старец обладал исключительной жизненной силой. Это играет немаловажную роль в объяснении самими германцами причин загадочного ухода – нет, бегства готского царя в загробный мир. В то, что он покончил с собой, устрашившись врага, естественно, не мог поверить никто, осведомленный о подвигах Германариха. Кто мог всерьез поверить, что правитель и военачальник, всю свою жизнь проведший в войнах и только лишь благодаря этим, выигранным им, войнам, смог создать свою громадную державу, скрепленную силой его победоносного оружия, бросился на собственный меч? Не вонзив его предварительно в гуннскую или аланскую грудь? Что Германарих, мужественно и отчаянно отбивавшийся от гуннов и аланов, вдруг ни с того ни с сего прекратил им сопротивляться, внезапно вняв молве о связанных с их нашествием «ужасных бедствиях»? Хотя он, уже вступивший в вооруженную борьбу с гуннами и гуннскими союзниками, уже никак не мог об этих приносимых ими бедствиях не слышать?! Известие о самоубийстве Германариха стало наиболее убедительным и широко известным свидетельством страха перед гуннами и ужасающего воздействия молвы о гуннском массовом терроре на всех современников. Но именно поэтому ему отказывались верить соплеменники самоубийцы, как и прочие германцы. Для готов смерть их величайшего царя должна была иметь иные причины.

Объяснения исторических событий народными массами, не подкрепленные надежными и убедительными доказательствами, историки называют легендами или сказаниями. Легенды и сказания так, сказать, «заполняют бреши». Ликвидируют «белые пятна истории». Удовлетворяют определенные потребности коллективной памяти народа. Но, чтобы выполнять эту задачу, они не должны быть выдуманными от начала и до конца, полностью вымышленными. В отличие от сказок. То, что призвано выполнять указанную задачу, должно звучать достоверно. И соответствовать хотя бы некоторым известным фактам.

Поэтому-то создание легенды вокруг столь выдающейся фигуры эпохи «Великого переселения народов» как царь готов Германарих (не только слывший, но и бывший, несомненно, не только полководцем, но и свирепым тираном для своих подданных), имеет большое значение со всех точек зрения. В том числе и с точки зрения изучения отношения к гуннам народов, пострадавших от гуннского нашествия. О не описанной подробно пером историка фазе Великой гуннской войны (поскольку эта фаза пришлась на время до начала вторжения гуннов в земли римлян, где имелись историки, способные это вторжение гуннских «кентавров» подробно описать) – первом вооруженном столкновении гуннов с готами - у нас имеются лишь предельно лаконичные сообщения античных авторов. А вот в германском героическом эпосе память об этом важнейшем событии IV столетия, напротив, сохранились. Рассмотрим свод героических сказаний о Германарихе (у Иордана в «Гетике» он именуется буквально «Герменериг»; в древнейшем из германских эпосов – англосаксонском эпосе «Ведсид» - «Эорманрик»; в древнейшей эддической песни «Речи Хамдира» - Ёрмунрекк(р)»; в древнеанглийском эпосе «Беовульф» - «Эрменрек»), дошедший до нас лишь в позднейших переложениях, а также согласно его нордическую (северогерманскую, скандинавскую, исландскую) редакцию. Согласно им, при дворе Германариха жила молодая красивая женщина по имени Сунильда (Свангильда, Свенильда, Свенельда, Сванхильда, Сванхильд, Шванхильда или Шванхильд, в разных сагах, песнях и других источниках – по-разному), происходившая из покоренного им рода (или народа) росомонов. Супруг Сунильды был чем-то вроде постоянного посланника этого (на)рода при дворе готского царя. И покорно исполнял все его приказания. Германарих часто посылал его с разными поручениями к росомонам. Ибо в отсутствие мужа красавица Сунильда оставалась без опеки при дворе готского царя. И могла невозбранно приходить в его опочивальню. Ведь Германарих обращался с женщинами, как с покоренными им народами. Он был их повелителем, берущим все, что пожелает. Существуют даже такие редакции этого сказания и такие толкования истории о Сунильде-Сванхильде, согласно которым властный сластолюбец Германарих не пощадил даже чести собственной дочери. Поскольку она была рождена ему не законной женой, а наложницей. Сунильда (имя которой истолковывается как «дева-лебедь», «лебедка»), отличалась не только дивной красотой, но и острым умом. Или, если угодно, коварством и хитростью. Она пользовалась своей близостью к готскому владыке, чтобы, уединяясь с ним для плотских утех, выведывать у него все, что ее интересовало. Она запоминала все, что ей удавалось подслушать из бесед царя со своими советниками. И использовала полученные столь хитроумным образом сведения на пользу своему (на)роду. На пользу росомонам, задумавшим поднять, с ее помощью, восстание против Германариха в подходящее время.

Однако восстание «вероломного племени росомонов» (по Иордану; ведь существует версия, поддерживаемая, в частности, современными российскими историками И.В. Зиньковской, Л.А. Гурченко и др., что «росомоны» - не племенное название, а термин, обозначающий придворных Германариха, в среде которых и созрел заговор против готского патриарха) было подавлено готами. Как и многие другие восстания, происходящие в обширном царстве Германариха. Готский царь, глубоко оскорбленный не только как властитель, но и как мужчина, измыслил для коварной, вероломной, обольстительной Сунильды, жестокую, позорную, мучительную казнь. Ведь росомонка отдалась ему, как выяснилось, не по любви, а лишь с целью выспросить и обмануть его. Перед лицом всего двора красавицу раздели донага и привязали, голой, к лукам седел четырех горячих жеребцов. Под ударами бичей кони разбежались на все четыре стороны. Разорвав злосчастную Сунильду, на глазах разгневанного Германариха и всех его придворных на четыре части.

Вся эта история кажется, на первый взгляд, похожей на сказку. Однако именно избранный готским царем для Сунильды истинно «варварский» и, прямо скажем, зверский способ казни принадлежит к числу несомненных свидетельств в пользу историчности, т.е. подлинности ядра данного сказания. Ибо автору «Гетики» Иордану, приведенную которым версию мы, дополнив ее другими редакциями саги, положили в основу нашего рассказа, никак не могло быть известно нечто, известное нам. То, что еще в эпоху франкских царей из дома Меровингов именно таким варварским, на наш взгляд, способом было принято казнить женщин. В особенности – преступниц знатного рода, вроде царицы Брунегаут (Брунгильды). От Меровингов этот вид казни переняли и их преемники из династии Каролингов. Если верить «Песни о Роланде», по приказанию императора Карла Великого был четырьмя конями растерзан на части изменник Ганелон, погубивший во время отхода из Испании арьергард франкского войска во главе графом Роландом. И даже в правление династии Бурбонов, во второй половине XVIII в., таким же мучительным способом был четвертован злосчастный Дамьен, нанесший королю Людовику XV из династии Бурбонов пустяковую, чисто символическую, ножевую ранку, чтобы обратить внимание монарха на то, что «Франция гибнет».

Следовательно, Сунильде-Сванхильд был уготован, разумеется, страшный и привлекший всеобщее внимание, но все-таки достаточно обычный для готов способ казни. Она погибла смертью изменниц из ближайшего царского окружения. И даже из царской семьи. И орудием ее казни были кони, считавшиеся у древних германцев (как, впрочем, и у других народов индоевропейского корня) священными животными. Росомоны же решили отомстить за смерть своей соплеменницы. Казненной, согласно «Гетике», ничего не говорящей (в отличие от эпических сказаний) о любовной связи Сунильды с готским царем, за «изменнический уход ее мужа от Германариха». Пусть даже снова покоренные готами, росомоны все-таки не желали лишиться, вдобавок к свободе, еще и чести. Братья Сунильды, Сар (это же имя носил впоследствии знатный гот, враг Алариха) и Аммий, отправились к Германариху в сопровождении третьего росомона. Видимо, мужа четвертованной, с помощью лошадей, злополучной Сунильды. По пути вдовец, вероятно, проболтался своим шурьям, что не только знал о том, что Сунильда изменяла ему с Германарихом, но, возможно, и сам побудил жену к этому. Разъяренные братья убили вдовца. Во-первых, потому, что он обесчестил себя и их. А во-вторых, вероятно, еще и потому, что от этого изменника можно было ожидать новой измены.

Прибыв ко двору, мстители то ли затаились в засаде, то ли приблизились к Германариху под видом посланцев. В разных редакциях сказания эта история излагается по-разному. Получав возможность добраться до готского царя, они тяжело ранили его спрятанным под одеждой оружием. Если верить «Гетике» - «вонзив ему в бок меч». Изувеченный царственный старец (согласно версии Иордана, ему, как мы помним, на момент покушения исполнилось уже 110 лет), хотя и не был убит, тяжко страдал от раны. Осознав свою неспособность возглавить, вооруженным и верхом на боевом коне, выступление своего народа-войска на бой с надвигающимися гуннами, он покончил с собой. Не из страха. А чтобы освободить место для нового, полного сил, царя. Молодого и отважного военачальника из рода Амалов.

Разумеется, со времен «отца истории» Геродота, было написано множество историй и легенд, сказаний и воинских повестей, саг и былин. Занимательных, фантастических, пестрых по содержанию, но все-таки недостоверных и, прямо скажем, вымышленных. Однако история о тяжелом ранении царя Германариха накануне битвы готов с гуннами представляется нам вполне достоверной. Вне зависимости от того, связана ли она напрямую с его любовью к обольстительной Сунильде. Или же с иными обстоятельствами. Отчего бы не найтись убийцам, готовым покуситься на жизнь старого и могущественного царя? Да еще и тирана, угнетающего множество покоренных народов? Подобная версия разыгравшейся трагедии, с точки зрения ее авторов и сторонников, объяснило бы нечто необъяснимое, с точки зрения нормального германского воина эпохи «Великого переселения народов». Трусливое, на первый взгляд, бегство в мир иной воинственного Германариха стало бы в глазах современников (и потомков) мудрым политическим решением. А масштабы страха перед гуннами были бы приуменьшены. Приуменьшены с мифических размеров до таких, которые могли бы впечатлить и даже напугать отдельные народы, простых граждан, священнослужителей, ученых, но уж никак не столь могущественного царя, испытанного в множестве сражений...

Герман Шрайбер, известный немецкий специалист в области изучения культуры и истории германцев, выдвинул тезис о глубокой древности эпоса об Эрманрихе-Германарихе. При этом он особо подчеркивал соответствие его содержания идеалам германских народов: «Нашему взору предстают великая держава Эрманриха и неудачная попытка восстания порабощенного племени. Удары братьев-мстителей поразили в Эрманрихе не только личного, но одновременно и политического врага. Этот соответствующий народным представлениям, подспудный мотив покушения мы склонны считать весьма древним. Мрачный образ великого царя готов, превалирующий во всех эпических сказаниях германцев об Эрманрихе, свидетельствует о его восприятии другими германскими племенами той эпохи, в которую они были подчинены верховной власти готов, как политического врага. Этот образ создан явно не самими готами».

В годы Второй мировой войны опьяненные своими первоначальными успехами подданные гитлеровского «Тысячелетнего рейха» стали свидетелями того, как рухнул германский Восточный фронт. Фронт, простиравшийся от Финляндии до Чёрного моря (говоря словами популярной в то время немецкой солдатской песни). Невзирая на все ухищрения изощренной и, надо признать, весьма эффективной (фактически, до самого конца войны) геббельсовской пропаганды, этот фронт не мог не рухнуть. В 1942=1943 гг. он начал рушиться, чтобы окончательно развалиться в 1944 г., под мощными ударами советской Красной Армии. Но, даже если представить себе – хоть история и не знает сослагательного наклонения! – что немцы смогли бы удержать тогда Восточный фронт, он все равно неминуемо рухнул бы пятью или шестью годами позже. Рухнул бы даже без активных наступательных действий советских войск. Просто в силу своей чрезмерной для немцев протяженности, неблагоприятных для них условий местности («в России нет дорог, есть только направления») и климатических условий («генерал Грязь» и «генерал Мороз»). Как говорится, «что русскому здорово, то немцу смерть!»...

А между тем - при всей условности, возможно, некорректности или даже недопустимости подобного сравнения с точки зрения реальной истории! - Германарих как-то ухитрился, со своими несравненно слабейшими (во всех отношениях) силами, чем силы германского вермахта и армий стран – союзниц гитлеровского «Тысячелетнего рейха», на протяжении почти столетия удерживать именно этот «Восточный фронт», простиравшийся «от Финляндии до Черного моря» (как пелось в известной немецкой солдатской песне тех времен)! Разумеется, удерживаемый властителем позднеантичных готов «фронт», рухнувший, в конце концов, под гуннским натиском, был не сплошным, как фронт, удерживаемый германскими войсками Гитлера (менее трех лет) через 1600 лет после падения державы готского царя. «Фронт», удерживаемый в IV в. Германарихом, опиравшимся на покоренные им народности, представлял собой скорее отдельные опорные пункты, островки готского владычества в море (или, если угодно, болоте) разноязыких иноплеменников (тоже, кстати говоря, не слишком многочисленных). Тем более, что покоренные им племена, похоже, то и дело восставали (как, к примеру, росомоны; с гипотезой некоторых историков и филологов, что росомоны были не племенем, а свитой готского царя, мы здесь полемизировать не будем). Локализация покоренных Германарихом, согласно Иордану, северных народов приводит нас в области, расположенные в 2000 и более км от основной области расселения готов на территории нынешней Южной Украины. Размеры подвластной готскому царю территории оказываются слишком обширными, чтобы не заставить многих историков (например, того же академика Рыбакова) усомниться в их достоверности. Тем не менее, ничто не мешает нам признать, что готы предприняли такую попытку. В пользу нашей версии говорят следующие факты.

Подконтрольная готам Германариха область Нижней Оки простиралась вплоть до Волги (именуемой в древности, до прихода кочевых тюрков-болгар, по которым ее переименовали, «великой рекой Ра»). А затем – от излучины Волги вверх по течению Камы и далее за притоки Камы – реки Чусовую и Белую – до золотоносных Уральских (в древности – Рифейских, или Рипейских) гор. Благодаря своим месторождениям драгоценных металлов (прежде всего – залежам серебра) и высоко ценившихся в Древнем и Античном мире самоцветов (яшмы, малахита, изумрудов и др.) эти земли с незапамятных времен привлекали торговцев, совершавших ради наживы столь дальние путешествия. Не менее ценными предметами вывоза из данных областей были продукты бортничества (пчеловодства) – мед и воска, а также пушнина. Весьма вероятно, что высылаемые готами военные экспедиции были направлены на захват в готские руки этой торговли и использования ее для собственного обогащения. Эта цель вполне могла быть готами достигнута. Судя по сохранившимся памятникам черняховской культуры, готы - сильнейший, по общему мнению римлян, эллинов и варваров, из германских племенных союзов - обладали всеми военными и интеллектуальными возможностями для распространения своей власти на столь обширные территории и удержания их в зависимости от себя. И, разумеется, не стоит – повторим это еще раз! - подходить в державе Германариха с современными мерками. Скорее следует говорить о готском протекторате – в частности, в Прикамье. После того, как повелитель готов поставил в зависимость от себя народы Севера, он покорил германское племя герулов (эрулов, элуров) в низовьях Танаиса.

Когда же Германарих, наконец, состарился и одряхлел, достигнув, может быть, и не 110-летнего возраста, но, тем не менее, лишившись прежней силы и решимости, спящий степной исполин пробудился. И гунны, много лет (более-менее) мирно кочевавшие со своими стадами на другом берегу Танаиса, внезапно обрушились на державу 100-летнего (по меньшей мере) старца.

Никаких «систем раннего оповещения» о надвигающейся угрозе в те давние времена не было, конечно, и в помине. Были только распространявшиеся, в разных случаях, с разной скоростью, слухи. Или, выражаясь языком античных поэтов - молва, «быстрокрылая Осса». В интересующем нас случае вторжения гуннов конные носители страха и ужаса оказались быстрей «быстрокрылой молвы». Быстрей слухов об их появлении. Как бы быстро эти слухи не распространялись. Молниеносно передаваясь из уст одного торговца в уста другого. Причина же этой быстроты была весьма проста - гуннов гнал вперед испытываемый ими голод.

Зима 374-375 гг. п.Р.Х. выдалась на редкость суровой. Степь промерзла и не оттаивала до середины весны, пораженная т.н. «джутом» - зимней гололедицей, не позволявшей стадам скота и конским табунам кочевников доставать из-под смерзшейся ледяной корки подножный корм. Приводя к массовому падежу скота от бескормицы, к гибели молодняка от голода. Кочевники поддерживали в себе жизнь, питаясь падалью, поедая трупы павших от «джута» животных.

Эта не просто важная, но и, несомненно, главная причина гуннского нашествия была впервые приведена восточно-римским историком Зосимом (Зосимой) в его написанной по-гречески «Новой Истории» («Неа История») в шести книгах. «История» Зосима начинается эпохой императора Октавиана Августа и заканчивается взятием «Вечного города» Рима на Тибре вестготами Алариха в 410 г. п.Р.Х.. Зосим объясняет, вполне в «староримском», «языческом» духе, падение великой Римской «мировой» империи, главным образом, тем, что она отвратилась от почитания прежних богов.

Зосим, живший в Новом (Втором) Риме – Константинополе, занимая высокий пост «комита и адвоката фиска» в финансовом управлении Восточной Римской империи, написал свой труд, выйдя в отставку. Его сочинение, хотя и компилятивное по характеру, выгодно отличается от большинства других исторических компиляций. Знанием дела, меткостью суждений и подчинением материала одной философской идее. Стремлению вскрыть причины упадка Римской мировой державы. Кстати говоря, интересен сам факт того, что Зосим считал одной из этих причин распространение христианства. Поэтому он резко критиковал императоров-христианизаторов Константина I и Феодосия I Великих. Особенно последнего – в частности, за поселение им готов, в качестве военных союзников-«федератов», на имперских землях. Как, впрочем, и за данное Феодосием готам дозволение служить в римской армии. То, что видный представитель правящей элиты христианской Римской империи мог свободно об этом писать, доказывает, сколь сильны были еще в середине V в. п.Р.Х. позиции врагов новой веры. Причем даже в высших слоях позднеримского правящего класса. Что же касается нашествия гуннов как такового, то Зосим объясняет его не Божьей карой грешным римлянам, а вполне естественными, земными причинами. А именно - поразившим степи голодом, поставившим кочевников в безвыходное положение, на грань вымирания. Еще и ныне голодающие кочевые племена в странах «Третьего мира» снимаются с кочевий и идут в места, где могут найти хотя бы воду. А в период засухи даже оседлые крестьяне северо-восточной Бразилии под угрозой голодной смерти перекочевывают в другие, не столь засушливые, места. Еще в XIX в. им приходилось вести кровопролитную борьбу за землю и за воду с местными жителями, к которым природа и климат оказались щедрее, чем к ним.

Гуннам не оставалось иного выбора. Промедление было действительно смерти подобно. Как сказано в «Гетике» Иордана (правда, не о гуннах, а об обманутых, в очередной раз, римлянами и поставленных на грань голодной смерти алчными римскими чиновниками готах, оказавшихся в аналогичной ситуации): «Эти храбрецы предпочли лучше погибнуть в сражении, чем от голода». Именно отсутствием времени на «раскачку» объясняются внезапность совершенного гуннами нападения. Как и решительный характер предпринятых ими наступательных действий. Ибо отступать им было действительно некуда. За спиной они оставляли покрытую ледяной коркой «джута», промерзлую степь, не дававшую корма их стадам и табунам. Тем охотнее гунны спешили покинуть ее ледяные просторы.

Согласно Зосиму, варвары напали на живших по другую сторону Истра скифов. Совершенно внезапно появилось совершенно не известное дотоле племя. Оно именовалось гуннами. Неизвестно, происходит ли это имя от какого-либо скифского царского рода, или же идентично этому «обезьяноподобному» и особенно воинственному народу, о котором еще Геродот говорит, что он обитает южнее Танаиса-Днестра.

Возможно, эти гунны уже тогда пришли из Азии в Европу и с тех пор спокойно пребывали по ту сторону Меотийских болот –(Азовского моря – В.А.). Теперь же, говорят, пишет Зосим, вследствие наносов реки Танаиса, образовался перешеек, ведущий, через те болотистые местности (нынешний Керченский полуостров – В.А.), сделав тем самым для гуннов возможным переход в Европу.

Как бы то ни было, но гунны совершили переход из Азии в Европу с лошадьми, женщинами и детьми, со всем своим движимым имуществом, и напали на живших по Истру скифов (Зосим имел в виду остготов – В.А.). Однако гунны не дали врагам привычного для тех полевого сражения. Кочевники, по утверждению Зосима, не были привычны и способны к пешему бою, ибо никогда их нога не ступала на твердую землю. Оставаясь на спинах своих лошадей, на которых они даже спали, гунны совершали на врагов искусные конные нападения. Они с неизменной ловкостью избегали наносимых «скифами» ответных ударов. При этом гунны издали, со своих фланговых позиций осыпали врагов воистину тучами стрел, учинив неслыханно кровавую бойню. Если верить Зосиму, гунны повторили это несколько раз и настолько измотали «скифов», что уцелевшие бросили населенные ими прежде земли, уступив их гуннам… Тут нельзя не вспомнить приведенный выше пассаж из «Гетики» Иордана о том, как «гунны покорили аланов, которые не уступали им в военном искусстве, но были выше по своей культуре; они измучили их в сражениях»!...

Как писал в книге «Хунну» Л.Н. Гумилев: «Соседи гуннов – аланы - имели, как юэчжи и парфяне, сарматскую тактику боя. Это были всадники в чешуйчатой или кольчужной броне, с длинными копьями на цепочках, прикрепленных к конской шее, так что в удар вкладывалась вся сила движения коня. По данному вождем сигналу отряд таких всадников бросался в атаку и легко сокрушал пехоту, вооруженную слабыми античными луками. Преимущества нового конного строя обеспечили сарматам победу над скифами, но… гунны вождя Баламира (так Гумилев именует Баламбера, о котором у нас еще пойдет речь далее – В.А.) в свою очередь одержали дважды полную победу над ними. Сарматской тактике удара гунны противопоставили тактику совершенного изнурения противника. Они не принимали рукопашной схватки, но и не покидали поле боя, осыпая противника стрелами или ловя его издали арканами. При этом они не прекращали войны ни на минуту, разнося смерть на широкое пространство. Тяжеловооруженный всадник, естественно, уставал быстрее легковооруженного и, не имея возможности достать его копьем (а уж тем более – мечом – В.А.), попадал в петлю аркана».

То, что Зосим (да и не он один) именовал германцев-остроготов, так сказать, по старой памяти, не готами, а «скифами», уважаемых читателей уже, наверное, не удивляет. В этом сказывался консервативный характер мышления античных историков. Они учились проводить различия между варварами, как бы сливавшимися перед их «просвещенным» взором в некую безликую серую массу, лишь тогда, когда от умения отличать одних варваров от других, начинала зависеть их собственная жизнь. Достаточно вспомнить, что еще в XI в., да и впоследствии, восточно-римские (греческие, «византийские») историки, по традиции, именовали «скифами» тюркских кочевников-печенегов, «тавроскифами» - русских, «кельтами» - западноевропейских крестоносцев и т.д. (а себя, по старой памяти, «ромеями» - т.е., по-гречески, «римлянами»). Впрочем, в этом уподоблении германцев скифам не было ничего унизительного для последних. Ведь обитавшие на юге нынешних России и Украины скифы, несмотря на традиционно приписываемую ими греками склонность к пьянству (главным образом, из-за привычки пить вино неразбавленным – хотя этот грешок водился и за самими «просвещенными» эллинами), считались еще у греков эпохи классической древности очень неглупыми людьми. А один из скифов – Анахарсис – даже философом, мудрецом, критиковавшим всевозможные недостатки жизни, поведения и государственного устройства греков. Не зря в Афинах и других полисах (городах-государствах) Древней Греции полиция, следившая за соблюдением закона и порядка, набиралась именно из скифов.

Да и вообще расхожее (но от того не менее ложное) представление о скифах и скифском, как о чем-то грубом, варварском и некультурном – результат поверхностных оценок. А точнее – предрассудков. Скифское искусство, скифская утварь, скифские оружие и украшения в знаменитом «зверином» стиле, товары для оживленной греко-скифской торговли, богатые находки в скифских погребениях, курганах, убедительно свидетельствуют об одном. Оригинальное скифское искусство принадлежало к числу самых утонченных и высоких в древней Европе. А если брать в расчет также искусство саков и других «восточных» скифов – то и Азии. Ничем не уступая, скажем, древнегреческому микенскому искусству (да и не только ему). Самым наглядным подтверждением тому служат «скифское золото» и другие богатейшие находки российских и советских археологов, производивших раскопки преимущественно на территории древней европейской Скифии. В Северном Причерноморье, той самой «Руси изначальной», чьи плодородные черноземные земли были житницей древних греков. Получавших оттуда большую часть потребляемого ими хлеба (и рыбы).

Именно через эти благодатные земли, через эту область древней греко-скифской культуры, так долго ведшие (относительно) мирную жизнь гуннские скотоводы, превращенные голодом в лютых кентавров, двинулись на Запад, увлекая за собой по пути все новые орды. Под гуннским натиском остготы частью подчинились гуннам, частью отступили частью - в горную местность южнее реки Гипаниса (современной Кубани) и в горы Тавриды (нынешнего Крыма). Там археологи, этнографы и филологи находили следы пребывания готских мигрантов (вошедших в историю под названием готов-тетракситов или крымских готов) еще много столетий спустя. Именно на основании столь долгого пребывания готов в Крыму считавший себя их преемником «безбожный гот», по выражению митрополита Сергия Страгородского, Адольф Гитлер намеревался присоединить Крым, заселенный германцами, к своему «Третьему рейху» . Назвав его не как-нибудь, а «рейхсгау (имперская область) Готенланд (буквально: Готская земля)». Но не все готы покорились гуннам или бежали от них. Часть остготов, отказавшись искать спасения от степных «кентавров» в бегстве, даже после смерти Германариха, продолжала оказывать гуннам упорное вооруженное сопротивление. Эти готы дрались с гуннами под предводительством воеводы по имени Винитарий (или Витимир), избранного царем, согласно Аммиану Марцеллину, в 375 г. Витимир, сражался, по Аммиану, и с аланами, и получил прозвище «Винитарий», буквально - «Победитель венедов (венетов, т.е. славян)». Это прозвище, упоминаемое уже Кассиодором, преемник Германариха получил, по мнению немецкого историка Гервига Вольфрама, за свою победу над венедами. Витимир, хотя и принадлежал к роду Амалов, но не был сыном Германариха. Если, конечно, верить родословной Амалов, приведенный Иорданом. Но ведь иной родословной у нас не имеется. В «Гетике» Иордана, прославляющего доблесть Винитария, имя «Витимир» отсутствует,

Как бы то ни было, вооруженные столкновения готов с гуннами носили непривычный по своей ожесточенности и крайней беспощадности характер. Непривычный даже для «повитых под шлемами и вскормленных с конца копья» готов, считавшихся самым воинственным из всех народов германского корня. Ведь у готов даже женщины сражались наравне с мужчинами, как амазонки. Согласно римскому историку Флавию Вописку, в триумфальном шествии римского императора Аврелиана: «Вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин (готских воительниц – В.А.) было убито…» (Жизнеописание августов, XXVI). Но гунны вели себя совершенно иначе, чем прежние противники готов, к манере поведения которых лихие германцы успели привыкнуть. Так, гунны, например, на первых порах вообще не брали пленных. А ведь за военнопленных, особенно знатных, можно было получить выкуп. Пленных можно было обратить в своих рабов. Или продать их в рабство «на сторону». Хотя бы тем же римлянам и грекам. Гунны не щадили даже женщин и детей, ведя борьбу на уничтожение. Борьбу, беспощадный характер которой пугал готов тем более, что откровенно геноцидальные методы гуннов не поддавались, с готской точки зрения, разумному объяснению.

Откуда было готам знать, что гунны бились с ними на вечно голодный желудок? Ведя борьбу не просто за добычу, новые угодья, пастбища, а смертный и бескомпромиссный бой «по Дарвину». Борьбу за выживание. Ведь гуннам было совершенно безразлично, пасть ли в бою от вражеских мечей, копий и стрел, или без боя издохнуть от голода. При том, что голодная смерть гораздо мучительней быстрой смерти на поле боя, почетной для всякого честного воина! Вооруженная борьба – не на жизнь, а на смерть! - давала гуннам, по крайней мере, шанс на выживание и на завоевание земель, которые опытный глаз кочевника сразу же оценил как не только пригодные для жизни, но и поистине благодатные.

В дни военной страды той далекой эпохи цари и вожди пребывали всегда в гуще схватки. «Впереди, на лихом коне». В самом опасном месте кровавой сечи. Да и могло ли быть иначе? Современное немецкое слово «фюрст» («князь», «государь». «монарх»), происходит от древнегерманского «фуристо», т.е. «первый (в воинском строю»). И означает, соответственно, «передовой боец»! Как, кстати, и латинское слово «принцепс» (от которого происходит слово «принц») - один из титулов римских императоров. Ведь «принцепсами», или «принципами», изначально назывались воины первой шеренги древнеримского легиона, передовые бойцы. А слово «герцог», аналогичное латинскому «дукс» -«вождь», предводитель (войска)» - происходит от древнегерманского «герицого», Что означает: «выступающий впереди (во главе) войска». Опять-таки – передовой боец!..

Отдавать приказы и доводить их до исполнителей можно было лишь в пределах видимости. Если царь был впереди, в первых рядах, все шло хорошо. Если он пропадал из виду – значит, его необходимо было спешно выручать из окружения. Если же царь обращался в бегство, лучше всего было тоже «вдарить плеща» - бежать с поля боя. Желательно, несколько быстрее, чем царь.

Спасаться бегством было не в духе Амала Винитария. Он предпочел вступить с гуннами в бой. И гунны, также, видимо, поставив все на карту, выставили против него своего лучшего бойца и предводителя. Именно в данной связи мы впервые узнаем имя одного из царей этого загадочного народа – Баламбер (у Гумилева: Баламир). Имя воинственное, громкое, звучное, как барабанный бой.

Наступательное вооружение Баламбера явно превосходило таковое отважившегося сразиться с ним готского царя. Хотя последний, возможно превосходил гуннского повелителя вооружением защитным. Мощный дальнобойный лук давал гунну большое преимущество. Выпущенные из него стрелы летели гораздо дальше, чем копья и дротики готов. Стрела царя Баламбера поразила Винитария в голову. Возможно - даже в глаз, (как норманнская стрела, сразившая англосаксонского короля Гарольда Годвинсона в битве при Гастингсе в 1066 г.). Готский царь, упав с коня, скончался на месте.

Бегство в степь от гуннской конницы означало бы верную смерть. Поэтому остготы, а вместе с ними, некоторые племена вестготов, которым явно грозила участь стать очередной жертвой гуннских кентавров, обратили свои стопы в направлении Гема, в римскую провинцию Фракию. Чтобы добраться до Фракии, готам пришлось бы перейти Данубий-Истр. Нарушив тем самым договор о мире и общей границе с римлянами. Договор, заключенный несколькими десятилетиями ранее и соблюдавшийся до тех пор обеими сторонами. Римляне, после некоторых колебаний, согласились впустить готов в пределы империи. Вероятнее всего, они догадывались, что главную угрозу представляют не готские беженцы, а их преследователи. Гунны, уже маячившие, так сказать, за готскими спинами. Понимая, что им, римлянам, самим придется очень скоро отражать гуннское нашествие. И что тогда будет на счету каждый гот, способный носить оружие и поднять его в защиту Рима.

Гунны и впрямь не заставили себя долго ждать. Они завладели готскими землями. Эта обширная территория между Тавридой и бывшей римской провинцией Дакией, нынешней Трансильванией (частью Румынии), славящаяся своим плодородием, была способна прокормить сотни тысяч гонимых голодом кочевников. Но эти кочевники уже вкусили человеческой, вражеской крови. Захваченная у готов, не виданная дотоле гуннами в родных кочевьях, богатая добыча, пробудила в них жажду наживы. Гунны познали радости наездов на беззащитные, неукрепленные селения. Радости грабежей и поджогов. Гунны вошли во вкус, неустанно насилуя схваченных женщин и девушек, увозя их с собой, бросая или убивая их по пути, пресытившись их прелестями. Они ощутили себя повелителями мира. Они догадывались, что дальше их ждут все большая добыча, все новые города, новые женщины. И золото, еще больше золота, жажда которого (так ужасавшая Иринея), в них теперь пробудилась в полную силу. Вожак «кентавров» Баламбер, недолго думая, взял в жены внучку Германариха. Она была далеко не первой его женой (и, скажем в скобках, далеко не последней). Но Вадамерка была не просто гуннкой или полонянкой. Она была готской царевной из царского рода Амалов. А грубый с виду степняк Баламбер был, как говорит русская пословица, «сер-сер, да ум у него не черт съел». Он живо сообразил, что все эти бьющиеся насмерть с гуннами или бегущие от гуннов чужеземные народы схожи в одном. В приверженности своему царю и царскому роду. И что поэтому ему, повелителю гуннов, очень важно и полезно будет породниться с этими царями. Чтобы быть причисленным к их роду. Поэтому он взял знатную готскую девушку в жены. И, со скоростью степного наездника, сразу же сделал ей ребенка. Породил с ней сына, получившего готское имя Гунимунд. Имя «говорящее», «гласное», свидетельствующее о том, что отец его носителя – гунн.

В изложении Иордана, вся эта история выглядит несколько иначе. Хотя, пожалуй, даже любопытнее и интереснее. Вестготы, еще до нападения гуннов на остготов, «следуя какому-то своему намерению», отделились от них и проживали в «западных областях», в «Гесперийских странах». В то время как остготы, после смерти Германариха подчиненные власти гуннов, «остались в той же (прежней – В.А.) стране (Скифии-Причерноморье – В.А.)». Однако Амал Винитарий «удержал все знаки своего господствования» и, освобождаясь из-под власти гуннов, двинул войско в пределы антов . Но в первом сражении был антами побежден. В дальнейшем Винитарий (происхождение которого «Гетика» возводит, через его отца Валараванса, к родному брату Германариха – Вультвульфу, приходившемуся таким образом дедом Винитарию), «действуя решительнее, для устрашения», распял царя антов Божа с сыновьями и с 70 старейшинами. Царь гуннов Баламбер, не стерпев этого (видимо, анты к описываемому времени были полностью подчинены гуннскому владыке или, во всяком случае, зависели от племенного союза, возглавляемого гуннами), призвав на помощь Гезимунда (внука Германариха), сына великого Гунимунда (сына Германариха), повел войска на Винитария. Иными словами, гуннский царь выступил при поддержке одних готов против других готов. Баламбер дал войску Винитария три сражения, в которых Винитарий бился не только с гуннами и, надо думать, аланами, но и со своими ближайшими готскими родственниками. В первых двух сражениях победил Винитарий. Но в третьей битве Баламбер, «подкравшись к реке Эрак» (?), собственноручно пущенной стрелой смертельно ранил Винитария в голову. И, взяв себе в жены племянницу убитого им Винитария Вадамерку, стал властвовать над полностью покоренным теперь «видимыми бесами» племенем готов.

Правда, из версии событий, изложенной в «Гетике», не ясно, почему сына Германариха тоже звали Гунимундом. Ведь Германарих-то был не гунном, а готом, и гуннских жен у него, насколько нам известно, не было. Да и не успел бы он, даже при самых благоприятных обстоятельствах, зачать с гуннкой сына и вырастить его. К тому же известен другой Гунимунд – царь германцев-гепидов, разгромленный лангобардами Альбоина, также не имевший, вроде бы, гуннских корней. Впрочем, довольно об этом «белом пятне истории»…

Гунны продолжали свои грабительские рейды, предаваясь, в свое удовольствие, конным скачкам (иногда с препятствиями), стрельбе из лука (иногда по неподвижным, а чаще – по движущимся мишеням) и прочим «радостям Марса, Вакха и Венеры», как выражались в таких случаях римские язычники. На очереди оказались Сирия и Палестина, с их древними городами – очагами античной культуры – и богатыми купцами. Но, ограбив до нитки эти богатейшие римские провинции, гунны в них не осели. Теперь вместе с ними участвовало в «конных рейдах по вражеским тылам» – «стремя в стремя» так сказать!(о том, имелись ли у гуннов стремена, до сих пор ведутся оживленные дискуссии) – немало воинов из готских родов. Предпочитавших совершать набеги под началом Гунимунда (как-никак, наполовину гота, а, значит, не столько гунна, сколько «своего»!), а не влачить тяжкое бремя рабства или лежать и гнить в сырой земле.

Теперь, вырвавшись на оперативный простор, гунны, сжавшиеся на спинах своих длинногривых «бурушек-косматушек», словно готовые к прыжку хищные звери, носились по римской Европе, словно по родным степям. Кровавый путь «демонского отродья» отмечали при свете дня – клубы черного дыма, а во тьме ночи – багровые отсветы пламени от градов и весей, сожженных «степными кентаврами», гнавшими за перегруженными награбленным добром обозами, словно скотину, толпы беспомощных пленников. Избитых и израненных, отчаявшихся ждать подмоги или выручки от – якобы! – «всегда победоносных» римских войск. Больше всего гуннам, беспощадно добивавшим упавших от усталости, измученных невольников, приглянулась провинция Паннония – равнина севернее Истра. Приглянувшаяся впоследствии, в аналогичных обстоятельствах, и другим воинственным кочевникам. Венграм-мадьярам, (возводившим, кстати говоря, свое происхождение к гуннам). Тамошний ландшафт несколько походил на ландшафт между Евксинским понтом (Черным морем) и рекою Танаисом.

Очень скоро «видимые бесы» обратили бег своих степных коней на казавшуюся им более слабой, доступной и богатой из тогдашних двух Римских империй – Восточную. Названную итальянскими гуманистами в эпоху Возрождения «Византийской» (по исконному названию Константинополя – Византий), но никогда на протяжении всего своего существования, завершившегося лишь в 1453 г., официально так не называвшуюся. «Конные дьяволы» вторглись в восточно-римскую Фракию (нынешнюю южную Болгарию), с направлением главного удара на Геллеспонт (ныне – проливы Босфор и Дарданеллы). Их главной целью был захват «царственного града» Константинополя, Царьграда, Второго Рима, Нового Рима, на Босфоре.

Первого гуннского царя, начавшего войну с Восточным Римом, но не стяжавшего победных лавров в условиях горной войны, звали Улдин (Ульдин, Ульдис). Второго – Ругила (Руа, Руас, Роас, Руга, Рух, Роиль). На тот момент ворвавшиеся из степей в цивилизованную Ойкумену «видимые бесы» представлялись хронистам Восточного Рима уже не такими неведомыми и непонятными, как в 400 г. Христианской эры. С гуннами теперь вели переговоры о размере дани, которую они требовали от Царьграда. Производили с ними обмен пленными и заложниками. Договаривались о возможностях военного и политического сотрудничества. Ругила был сильней, умней и дальновиднее Ульдина. Последний согласился служить за золото Второму Риму, разбил мятежного восточно-римского военачальника (готского происхождения) Гайну, соратника последнего воссоединителя Римской мировой державы (перед смертью снова поделившего ее надвое между сыновьями) императора Феодосия I Великого, и отослал отрубленную и засоленную голову Гайны императору Востока Аркадию в Константинополь. Затем Ульдин перешел со своими «кентаврами» на службу Первому, Ветхому, Риму на Тибре и разгромил в 406 г., на пару с западно-римским полководцем вандальского, т.е. германского, происхождения Флавием Стилихоном, гото-вандало-ал(л)еман(н)ские полчища Радагайса, вторгшиеся в Италию и шедшие на Рим. В-общем, сослужил римлянам неплохую службу, как многие «полезные варвары» до и после него. Таков был достаточног бесхитростный Ульдин. Руа же оказался не столь прост.

В 430 г. Ругила заключил с Флавием Аэцием, как полномочным представителем Западной Римской империи, договор о дружбе и военной помощи (направленный, в том числе, и против Восточной Римской империи). По условиям этого договора западные римляне уступили гуннам пришедшуюся тем по вкусу провинцию Паннонию Приму (Первую). Следует заметить, что Аэций еще в 425 г., по приказу западно-римского императора-узурпатора Иоанна, нанял у Ругилы отряд гуннских «кентавров» для борьбы с высадившимися в Италии с враждебными намерениями войсками восточно-римского императора Феодосия II Флавия (о котором еще пойдет речь далее). А еще в 409 г. гуннские конники на службе западно-римского императора Гонория, сына Феодосия I Великого, так серьезно потрепали вестготское войско Атаульфа в битве под Пизой, что Гонорий нанял целых 10 000 (!) гуннских конников для противодействия другому романизированному готскому завоевателю, опустошавшему Италию. Свояку Атаульфа, Алариху из того же знатного вестготского рода Балтов, или Балтиев. Побуждаемому к агрессии против Западного Рима, как это ни печально констатировать, восточно-римским, константинопольским двором. Это не помешало удостоенному высокого римского военного чина Алариху (в войске которого, кроме готов, служили также аланы и гунны, сражавшиеся, таким образом против своих-же соплеменников - аланов и гуннов, служивших верой-правдою в западно-римской армии Гонория) овладеть через год «царственным городом» на Тибре. Но не потому, что готы, аланы и гунны, служившие под римскими орлами и драконами императора Запада, плохо дрались с готами, аланами и гуннами Алариха, пришедшими в Италию с Востока. А потому, что, по наиболее распространенной версии, римские рабы (или агенты константинопольского двора) впустили воинов Алариха в «Вечный город», тайно открыв им ночью ворота.

Как бы то ни было, гуннский царь Ругила оценил значение Паннонии, уступленной ему западными римлянами, как идеального плацдарма для наступательных действий в юго-восточном, юго-западном и западном направлениях. Но там, где он начал боевые действия – на богатом юго-востоке с притягивавшей гуннского царя, как магнит, роскошной императорской столицей Константинополем, военная фортуна не улыбнулась и ему.

Начав войну против нескольких племен и народностей, обитавших на Истре и пребывавших под римской защитой, Ругила направил послом к восточным римлянам человека по имени Эсла (вариант: Исла). Этот Эсла обычно успешно улаживал споры между римлянами и гуннами. Теперь же ему было поручено передать римлянам угрозу Ругилы, что тот не будет придерживаться условий заключенного мирного договора, если римляне не выдадут ему перебежавших к ним беглецов. Тогда обеспокоенные римляне решили направить к Ругиле посольство.

Дело было в 425 или 426 г. п. Р.Х. Римляне уже тогда вовсю использовали вполне современную «дипломатию умиротворения». Жаль, что мы так мало знаем сегодня об Эсле. Вероятно, этот незаурядный человек имел особый подход к грозному гуннскому владыке. В видимо, он сумел настолько войти к нему в доверие, что даже имел от Ругилы полномочия передавать римлянам его предостережения, указания и угрозы. Интересный был, наверно, человек, недюжинного ума и завидной ловкости…

Но даже самые изощренные дипломаты порой попадают в ситуации, в которых не имеют ни малейших шансов на успех. Миссия Эслы оказалась, очевидно, не такой успешной, как ожидалось. Римляне выдали гуннам не всех перебежчиков. Причем процесс выдачи даже этих немногих затянулся. Да и кто будет охотно выдавать врагу тех, кому предоставил убежище? Особенно, хорошо зная участь возвращенных перебежчиков в любой стране мира. Аналогичная ситуация с перебежчиками, кстати, сложилась в свое время у предков гуннов Ругилы в отношениях с Китаем. Короче говоря, Ругила выступил в поход на Новый Рим, не слушая советов рассудительного Эслы. Поскольку Эсла не сумел помочь на этот раз Второму Риму, пришлось вмешаться самому Богу-Отцу.

Упомянутый выше восточно-римский император Феодосий II Младший был прозван за красивый почерк «Каллиграфом» и причислен впоследствии к лику святых. Сын первого восточно-римского императора Аркадия и внук последнего правителя объединенной Римской империи Феодосия I Великого, «Каллиграф» был образованным человеком, не любившим язычников. Он даже повелел сжечь в 426 г. языческое святилище Зевса в Олимпии, торчавшее там надгробным памятником Олимпийским играм (запрещенным еще его дедом в 391 г.). Но «Каллиграф» явно не относился к числу сильных личностей на константинопольском престоле. Сначала за слабого василевса правил его префект претория Анфимий (распорядившийся, ввиду обострившейся внешней угрозы, обнести Второй Рим новыми, мощными стенами, частично сохранившимися, под названием «стен Феодосия», до сих пор), затем – сестра автократора, Пульхерия, и, наконец, его супруга - василисса Элия Евдок(с)ия, дочь римского полководца германского (а именно - франкского) происхождения Флавия Бавтона. Эта Евдокия, женщина острого ума, полностью отдавала себе отчет в том, что у ее благоверного Феодосия крайне мало шансов на победу над Ругилой. Поэтому императрица поверглась к стопам Всевышнего, воссылая к Нему мольбы о спасении вверенной ей (и ее венценосному супругу) христианской империи. И молитва василиссы была услышана.

Когда Ругила, повелитель «скифских» полчищ, перейдя, во главе многочисленного войска жаждущих крови и добычи яростных кочевников, Данубий-Истр, стал грабить и опустошать римскую Фракию, возникла непосредственная угроза столице империи – Константинополю. Судя по всему, царь «видимых бесов» намеревался с налета захватить и разграбить «царственный город». Но, прежде чем свирепый варвар смог осуществить свое намерение, Бог обрушил на гуннов с неба гром и молнию, сразившие Ругилу и уничтожившие гуннское войско. Гуннская угроза была отведена от Рима на Босфоре не силой земного оружия, но Божией грозой.

Так, во всяком случае, утверждают авторы «Церковной истории» Сократ Схоластик, Созомен и Феодорит Кирский. Разумеется, не обязательно воспринимать их слова буквально. Но, с учетом немалой склонности гуннов к суевериям и вере во всяческие небесные знамения (характерной, кстати говоря, и для многих других кочевых народов – вплоть до монголо-татар Чингис-хана), вполне можно допустить, скажем, следующее. Сильная гроза и абсолютно не исключенный удар молнии в шатер Ругилы, либо какое-то иное дурное предзнаменование, напугавшее гуннов, побудило их отступить или даже рассеяться в паническом бегстве. Иные историки утверждают, что гуннское войско было уничтожено внезапно поразившей степняков чумой (как выражались тогда – «моровым поветрием» или «моровой язвой»). Как бы то ни было, погиб ли Ругила «от поражения молнией» или от других причин, но он переселился в мир иной в 434 г., так и не взяв Второго Рима на Босфоре. Вскоре после смерти Роаса исчезли со страниц летописей и какие-либо упоминания о братьях гуннского царя. Как об Октаре (погибшем, согласно некоторым источникам, в 436 г. во время похода на германцев-бургундов), так и о Мундзуке (Мундиухе). Однако племянник пришибленного громом Ругилы, сын гуннского князя Мундзука, не только остался в живых, но в скором времени заставил говорить о себе и в очередной раз содрогнуться всю тогдашнюю Ойкумену. Племянника звали Аттила.

Здесь конец и Господу нашему слава!



Название статьи:   {title}
Категория темы:    Античный мир Вольфганг Акунов
Автор (ы) статьи:  
Дата написания статьи:   {date}


Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!




Комментарии (0)   Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна !

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"



I Мировая война Артиллерия Белое движение Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Вольфганг Акунов Декабристы Древняя Русь История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Покорение Кавказа Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Фортификация Французская армия
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество» Издательство "Рейтар", литература на историческую тематику. Последние новинки... Новые поступления, новые номера журналов...




ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...