Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...{jokes}




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

Лазаревский Н. И.

Памяти Н. И. Лазаревского

Среднего роста, худощавый, темноволосый, бритый. Живые, полные мысли, глаза, глубоко сидящие по бокам тонкого носа. В облике — что-то напоминающее Гоголя. Легкие движения и в то же время степенность. Немногоречив, но заговорит — красивый баритон ласкает слух, а высказался — есть над чем подумать. Держится скромно, но заметен: хоть и не выдвигает себя, а выдвигается.

Таков был Николай Иванович Лазаревский всего 27-ми лет от роду, когда я впервые встретился с ним в 1895-м году. Таким же я видел его в последний раз, осенью 1917-го года, когда он уже приближался к 50-летнему возрасту; разве лишь седина кое-где чуть- чуть показалась.

Начало нашего знакомства связано с возникновением товарищеского кружка оставленных при Петербургском Университете по юридическому факультету для приготовления к профессуре. Мы, члены кружка, ежемесячно (за вычетом летнего перерыва) собирались у тех из нас, чьи квартиры были достаточно вместительны (насколько помню, то у В. М. Устинова, оставленного по кафедре международного права, то у А. Н. Мандельштама, оставленного по кафедре международного права, впоследствии доктора международного права и дипломата, то у С. М. Прутченко, впоследствии магистра государственного права и попечителя петербургского учебного округа, то у меня); кто-нибудь читал доклад по своей специальности, а другие возражали, дополняли, обменивались мнениями. После, за ужином, завязывалась непринужденная беседа, и мы расходились, каждый раз все более сблизившись друг с другом. Более или менее постоянно участвовали в наших собраниях 24 человека. Среди них были и составившие себе потом имя в науке и достигшие позже значительного положения (например, кроме уже упомянутого А. Н. Мандельштама и С. М. Прутченко, профессора А. А. Жижиленко, Н. Н. Розин и В. М. Гордон, бар. А. Ф. Мейендорф, впоследствии товарищ председателя Государственной Думы, бар. М. А. Таубе, впоследствии профессор и товарищ министра народного просвещения, А. М. Ону, Е. Н. Фену, Н. А. Елачич), но и в таком окружении Николай Иванович обращал на себя исключительное внимание, как редким сочетанием необычайной быстроты и строгой последовательности мышления, так и отчетливою продуманностью своих знаний: он обладал и систематичным, поднимающимся осторожно по восходящим ступеням, умом ученого и легкою, по разным направлениям, находчивостью человека жизни, держа всегда наготове ключи ко всем шкапам той библиотеки, которою была его голова уже и тогда. Он и лично привлекал к себе, но нисколько о том не заботился, никого не зазывал, но и не запирал дверей своего внутреннего мира сплошь перед всеми, хоть и с мягкой решительностью не пускал почти всех дальше приемных комнат души.

В 1897-м году судьба бросила меня в провинцию, и я свиделся с Н. И. уже в бурные месяцы первой революции, или — точнее — её попытки. Он был уже магистром государственного права и работал над своей прекрасной диссертацией об ответственности должностных лиц, где так наглядно выявилось его умение спускать висящие в воздухе крышу и перекрытие научных обобщений как раз на поднимающиеся от земли и никогда не завершенные низы опытных положений, даваемых жизнью. Разговоры наши на этот раз, конечно, не могли не выйти за порог тихих комнат науки: слишком тогда было шумно на улице текущего дня. И под новым углом зрения Н. И. возбудил во мне почтительное удивление вое тем же своим даром целостно сочетать то, что у большинства никогда не сочеталось; чудесная уравновешенность жила в этом, далеко не бесстрастном, человеке. Видя неправды старого порядка и открыто сочувствуя стремлениям его преображения, он не закрывал глаз и на неправды в таких попытках и на положительное в нашей государственности. Будучи малороссом по рождению и петербуржцем (если можно так выразиться) по усыновлению, он огорчался и петербургским дальтонизмом, не видевшим разной окраски Киева и, например, Пензы, и украинской слепотой, не отличавшей Великороссии от Великой России. И притом — это несравненное его умение быть одновременно немногословным и многомысленным, не убеждающим (а просто думающим вслух) и убедительным, этот ласковый юмор, искорками беззлобной насмешки сверкавший и в серьезном его разговоре, — как они мне памятны и до сих пор!

Петербург — беспощадный разъединитель: в нем нередко приходилось терять из виду и чтимых людей. И я, после ряда лет, когда встречался с Н. И. редко и случайно, снова подошел к нему ближе уже‘ во время войны. Мы оба оказались членами одной комиссии, которой я не назову: злословить не хочу, а хорошего о ней не скажешь. В бесплодной скуке её заседаний, когда мы часами топтались на месте, я, сидя с Н. И. рядом, был захвачен однажды несколькими его словами о том, над чем он теперь работает по государственному праву. И вот как-то, выходя вместе с ним из того министерства, где мы заседали, я пошел туда же, куда и он; и, помню, мы медлили расстаться, а я все спрашивал и слушал. Государственным правом я занимался урывками, и все-же я юрист, да к некоторым из мыслей моего собеседника я подходил как цивилист, а потому решаюсь сказать, что он поразил бы не одного меня. Оговариваясь, что вся его постройка еще в лесах, и работы предстоит на годы, он, без лишних, по своему обычаю, слов, делился со мною выношенными им новыми определениями и построениями в направлении дальнейшего преобразования науки о государстве в подлинное государственное право. Мне и прежде думалось, что государственное право, заимствуя из гражданского — порою неосмотрительно — готовые понятия, недостаточно использовало свойственный цивилистике строгий юридический метод. Так, например, казалось бы, что нельзя отношение членов парламента к избирателям и партиям строить подобно отношениям из частноправного представительства, жалование по государственной и общественной службе приравнивать к заработной плате, и, с другой стороны, давно пора заговорить о юридических сделках в публично-правной области и о случаях их недействительности. Но, вступая на чужую почву, я двигался робко, боясь своих мыслей, и какова же была моя радость, когда я услышал государствоведа, который и смелее, и убедительнее, и куда дальше, шире и целостнее меня продвинулся в том же направлении. Мы как бы подали голос друг другу, роя туннель с противоположных сторон: я из владений гражданского, а он из владений государственного права. Он, конечно, прорыл больше и неизмеримо лучше, и мне горько, что я теперь припоминаю только то, над чем думал и сам, хотя помню, что. совсем для меня новое прозвучало тогда на мой слух крупнее, величественнее. Написано ли было им что-либо из этого? Сохранилось ли написанное?

Есть у Анатоля Франса рассказ, в котором повествователь говорит, что, глядя на портрет Ампера в детстве и видя, как великого математика напоминает лицом один рано умерший талантливый мальчик, он понял, чего эта преждевременная смерть лишила Францию. Не на таком шатком основании, а с полной достоверностью, я твержу: мне известно, чего лишилась Россия с преждевременной смертью Лазаревского.

И еще сейчас вспоминается: летом 1916-го года, когда я бывал у Н. И. в Павловске, он показался мне слишком безнадежно смотрящим в будущее, а на деле обнаружил большую прозорливость, сказав, что теперь едва ли есть спасительный для России выход: те реформы, которые действительно нужны нам, даже если бы и были даны или вырваны, уже не удовлетворят общественного нетерпения, обостренного до крайней раздражительности.

Вот и все, что я могу сказать о Н. И. Мало этого, конечно. Но задача составить его биографию, хотя бы в кратком очерке, была бы мне не под силу, и я постарался только выявить тот облик дорогого для меня человека, который запечатлен на пленке моей памяти.

Насколько я знаю, Николай Иванович Лазаревский, происходивший из дворян Черниговской губернии, родился в 1869-м году и, кажется, в Конотопском уезде. Учился он в Царскосельской гимназии и Петербургском Университете, был потом профессором государственного права в Петербурге и юрисконсультом министерства финансов, а при временном правительстве стал сенатором и присутствовал в 1-м департаменте Сената. Расстреляли его в 1921-м году вместе с Н .С. Гумилевым и др. по делу В. Н. Таганцева. Говорят, у Н. И. нашли проекты государственного устройства России после большевиков, — преступление чудовищное, караемое смертной казнью даже и тогда, когда она уже отменена: власть советская...


Н. И. Лазаревский — учитель права

Бестужевские курсы. Полутемная XIII аудитория в конце длинного тихого коридора в верхнем этаже. Первая лекция первого курса юридического факультета. Государственное право. Некрупными шагами, спокойно, в длинном черном сюртуке, входит Николай Иванович Лазаревский. Садится, вынимает из бокового кармана пачку листочков, обводит всех внимательными, пытливыми глазами. Лекция началась. Негромкий голос; не совсем чистое произношение. Надо внимательно вслушиваться.

И с первого же дня слушатели попадают в ту атмосферу спокойной, ясной, глубокой мысли, которая сразу сближает их с профессором и друг с другом. Право, его роль в жизни народов, его связанность со всеми явлениями общественной жизни — так просто, так естественно и несомненно выступают из лекции. Первая школа юридической мысли, школа государственного мышления, правового осмысливания всех сфер и отдельных проявлений государственной и общественной жизни — вот что давали лекции Н. И. Он сумел передать слушателям то, чем полон был сам: несокрушимую веру в правовое государство, спокойное отношение к различным формам правления, если только они обставлены достаточными и реально соблюдаемыми конституционными гарантиями, пламенную убежденность в конечном торжестве права в государственной жизни. Спокойно и решительно критиковал он бесправие русского государственного строя, ярко обрисовывал знаменитую 87-ую статью, резко осуждал «закон» 3 июня; блестящая лекция его о 17-м октября — возвещенных и неосуществившихся правах — была настолько смела в устах человека, бывшего на государственной службе, что встречена была дружными аплодисментами, такими редкими на спокойном юридическом факультете. Помню и сейчас удивленный взгляд Н. И. и глубокий, тоже спокойный, поклон.

С первых же дней между аудиторией и профессором протянулись прочные нити взаимного понимания и стремления к дружной совместной работе. Листочки спокойно лежали на столе, и свободно лилась плавная, красивая и в то же время совсем простая речь. Внимательные глаза неустанно следили за аудиторией, особенно часто останавливаясь там, где встречали ответную мысль и напряженное внимание. Малейшее замеченное выражение непонимания, несогласия — вызывали новые объяснения, убеждающие доводы. Редко удавалось Н. И. отдохнуть в перерыв между двухчасовой лекцией — столько вопросов задавалось ему в совсем темном корридо- ре, уставленном шкафами с книгами, у тихой «юридической аудитории». Всегда внимательные, поражавшие богатой эрудицией, ответы. Право и жизнь так просто и так естественно «пронизывали» друг друга, и ясность мышления так незаметно передавалась от учителя к ученикам. Для более серьезных и углубленных бесед Н. И. охотно открывал и двери своего дома, и белая келийка на Мойке, с книжными шкафами до потолка, с маленьким низеньким столиком и неизменной пишущей машинкой, на которой Н. И. писал сам, «сочиняя», — памятна многим и многим из нас.

Но не только по вопросам его предмета приходилось Николаю Ивановичу откликаться. К нему шли со всем. С вопросами научного характера, за советами по учебным, даже по личным делам — так легко и просто было обратиться к Н. И. И все были убеждены, что все внимание, все доступное знание, вся свойственная Н. И. сердечность — все будет отдано пришедшему за советом. И часто на последних курсах, когда уже предмет Н. И. был «сдан», порою даже по окончании курсов — его бывшие ученицы все приходили и приходили «поговорить». И уходили, проясненные.

С большим и теплым чувством вспоминается Н. И. Лазаревский, сумевший первый нас научить любить право и чувствовать его в жизни, первый пробудивший в нас правовое чувство и давший нам первую школу юридической мысли. И «е хочется верить, что уже никогда больше не увидишь его изящную худощавую фигуру, его бледное лицо с неправильными, немного острыми чертами, с глубоко сидящими маленькими черными глазами ,полными мысли и легкой иронии; никогда больше не услышишь его речь, такую милую, такую доступную и такую глубоко продуманную; никогда больше не почувствуешь того глубокого и простого благородства, внешнего и внутреннего, которым был проникнут облик Н. И.

Бестужевка.



Название статьи:   Памяти Н. И. Лазаревского
Категория темы:    Российская империя Просто Большевизм
Автор (ы) статьи:  
Источник статьи:    Памяти Погибших. Под редакцией: Н. И. Астрова, В. Ф. Зеелера, П. Н. Милюкова, кн. В. А. Оболенского, С. А. Смирнова и Л. Е. Эльяшева. Париж. 1929
Дата написания статьи:   {date}


Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!




Комментарии (0)   Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна !

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"



I Мировая война Артиллерия Белое движение Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Вольфганг Акунов Декабристы Древняя Русь История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Покорение Кавказа Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Фортификация Французская армия
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество» Издательство "Рейтар", литература на историческую тематику. Последние новинки... Новые поступления, новые номера журналов...




ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...