Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...{jokes}




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях. Часть 3

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях Кардаевой Натальи Васильевны

Я родилась в феврале 1955 года. Как мне рассказывали, что мою маму, беременную, из Дубровки везли зимой на санях в тулупе, и по дороге в Тырново она меня родила. Но в паспорте записано, что я родилась в Инякине. Может, мама родила меня по дороге в Инякино, а потом, завернув в тулуп, на телеге повезла в больницу. Точно, как все произошло, я не знаю.


Моя мама, Тимакина Зинаида Ивановна, вышла замуж за Соколова Василия Федоровича из Тырнова. Для него это уже был второй брак. Одно время родители жили в Инякине, потом в Сельце-Сергиевке, где они работали в артели. В Тырнове по отцу было много родственников. Там жили его сестры и братья. Многие из них до сих пор там живут. Его сестра, Надежда, работала в «Чайной». Часто меня маленькую, одну, завернув в тулуп, сажали на телегу с лошадью, и я ехала в Тырново к родственникам папы. В Тырново ходил обоз за хлебом или еще за чем-либо. Меня подсунут в этот обоз, и я еду. Тырново считалось побольше нашего села. Там было много магазинов, а у нас только один. А в основном, ездили в Шилово, возвращались из Шилова на автобусе, который довозил до Акулова, а оттуда приходилось идти пешком в Дубровку. До 7 лет я жила в Дубровке. Мы переехали в Астрахань, когда я уже пошла в первый класс. В Астрахани жила тетя папы, и мы, приехав туда, сначала снимали квартиру, и так постепенно там укоренились.


В Дубровку мы приезжали только летом и жили у дедушки Вани. В колхозе дед Иван был бригадиром, был связан с коровами и молоком. А бабушка Мария была пчеловодом и работала в пчельнике в барском саду. Барский сад был обложен кирпичом. Кирпич, из которого состояло ограждение, весь попадал, и валялся обломками рядом. В барском саду находилось много ульев с пчелами. Когда мы с сестрой приходили туда, то очень боялись этих пчел. Недалеко стоял небольшой домик, как обычно у пчеловодов, в котором хранился инвентарь. В пчельнике работала моя бабушка и еще одна женщина.


Брат моего дедушки, дядя Саня, жил на задах нашего огорода. Мы ходили мыться к нему в баню. Про родителей дедушки и про других его родственников я ничего не знаю, мне не рассказывали.


Помню пожар, толи в 1965 году, толи в 1967. Горела силосная башня. Перед этим туда завезли негашеную известь, вот она и загорелась. Я в то время была дома, когда услышала с улицы крики: «Пожар». Я выбежала из дома и побежала в коровник. Там уже взрослые и дети, такие, как я, выводили коров на улицу. Я стала им помогать. Все понимали, что если горящая силосная башня упадет на коровник, будет беда. Сверху коровник был покрыт шифером, который быстро горит и разлетается во все стороны. Опасность грозила всему селу. Наши бабушки побежали собирать сундуки и чемоданы, чтобы выбежать, в случае, если загорится их дом.


Так как силосная башня была очень высокая, дедушка Ваня увидел пожар издалека. В это время, будучи бригадиром, он находился на лугах, а это очень далеко, там, где обрыв высокий, туда вниз и туда дальше, там были луга, где доярки коров доили с помощью доильных аппаратов. И вот дедушка бежал с лугов к месту пожара. Там уже все село было, все помогали, воду ведрами носили. Дед Иван Тимакин и Алексей Данкин залезли на крышу и пытались палкой столкнуть горящую силосную башню в другую сторону от коровника. В это время по Оке плыла баржа. Баржу остановили и с нее протянули шланги с водой. Таким образом, потушили пожар. Если бы не баржа, трудно сказать, что бы было. Раньше лошадь с бочкой воды ездила. Называлась «Пожарная». А толку от нее никакого. Пожарка была в конце парка, там же, где и кузница.


Вскоре после этого случая Данкин Алексей умер. Он такой веселый был всегда, шутник, и все любили его. Как-то он пошел купаться в Оке и кричит: « Девки, я тону». И исчезает под водой. А девчонки на берегу смеются, думают, что он шутит. А он опять выныривает из воды и кричит: « Чего же вы меня не спасаете?», и опять раз под воду. И больше не вынырнул. Когда его хоронили, я в гробу его за ноги держала, чтобы не снился.


У дедушки было высокое давление и что-то с ногами. Ему ампутировали ногу в больнице, и вскоре после этого он умер.

Бабушка Маня прожила до 92 лет и умерла от старости. Моя мама Зина последние пять лет жила с ней. Когда мама похоронила бабушку Маню, приехали мы из Астрахани и продали дом. Два года назад мы ездили в Дубровку. Прошлись мимо нашего дома и обратили внимание на то, что новые жильцы весь дом перестроили. Только амбар остался прежний. Когда мы еще жили в этом доме, я заходила в амбар и рассматривала надписи на потолке. Там были написаны имена коней. Я запомнила только «Конь Врангель», " Конь Мальчик", имена других коней я забыла. Под этими именами хомуты, седла висели. Вероятно, после революции где-то рядом конюшня была. Да и сам дом-то « сто лет в обед».


Бабушка Фима умерла в 95 лет. Она окончила 3 класса в церковно-приходской школе. В детстве мы расспрашивали бабушку Фиму о том, как она училась. Прабабушка рассказывала нам, как приезжали дочки Голицыны, приходили в школу и проверяли, как дети учатся, что-нибудь привозили для учениц и оказывали благотворительную помощь школе.


Когда Евфимия Ивановна вышла замуж за Павла Васильевича Першукова, они поехали в местечко Байрам-Али в Средней Азии. Многие из Дубровок тогда ехали в Астрахань, так как в Астрахани много нашего народа жило. В Байрам-Али прабабушка Фима родила тройню. Из тройни в живых осталась только Мария, двое других детей умерли через полгода. В Дубровки они вернулись с одной Маней.


В 30-е годы Павла Васильевича и Евфимию Ивановну раскулачили за то, что у них была зернокосилка, может быть, сенокосилка, но мне запомнилось слово «зернокосилка». Зернокосилку конфисковали.


Мне было шесть лет, когда я с другими ребятишками ходила смотреть саблю. Это было в 1961 году. Один мужчина собирал детей села и водил к себе домой. Этот человек, фамилию его я не знаю, вернулся после войны инвалидом, у него не было полноги, и была приклеена деревяшка. За клубом шел парк, где росли столетние дубы, травища с рост человека, после парка первый дом, напротив школы, там сейчас особняк построили, и он жил рядом с этим особняком. У него дома была длинная сабля. После революции нашли склеп, в который, не он один, а целая ватага мальчишек лазила. Сейчас там одни ямы остались. Из клуба через весь парк шел подземный ход до склепа. Там стояла церквушка, и там этот человек мальчишкой нашел в склепе саблю, которую и показывал нам.


Напротив нас, от дома, где мы жили, через дорогу жил поп. У них был тоже такой же большой кирпичный дом, типа нашего, и вот, когда поп с попадьей умерли от старости, их дом продали. Новые владельцы дома его стали ломать и в печке нашли кувшин с золотом и драгоценностями, видимо, поп туда запрятал. Это было в 60-е годы. Эту историю мне бабушка рассказывала. Потом я это уже слышала от других людей.


У нас была корова. Я помню, как бабушка на дойку коровы ходила. Это было конец пятидесятых - начало шестидесятых годов при Хрущеве. Ходили по дворам, собирали шерсть и яйца в качестве налога. Бабушка сдавала молоко.


Я помню, как все село выезжало на лошадях, когда начинался сенокос. Я тоже ездила на сенокос на коне, хотя была еще маленькая. Не знаю, чей конь был – наш или колхозный. И вот там все участки были разделены, и каждый сельчанин косил отаву на своем участке. Трава хорошая в лугах называлась отавой. И я эту траву кучами в большой стог складывала, помогая взрослым с другими ребятишками.


В Дубровке жила еще одна семья Першуковых. Они жили на Старом селе. Видимо, родственники бабушки Фимы. Но мы с ними в последнее время не общались. Пару раз я там была. Недалеко от их дома находился Горохов колодец. Там была вкусная родниковая вода. Мы всегда бегали туда за этой хорошей водой.

Примечание:

1. Першуков Петр Павлович (1908), сын Евфимии Ивановны. Место рождения – Байрам- Али,. Средняя Азия. Проживал в Ижевске с женой Марией Владимировной. Призван на фронт Ижевским ГВК. Красноармеец. Пропал без вести в августе 1941 года/ электронный сайт /pamyat-naroda.ru

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях Покалиной Анны Михайловны

Моя мама – Корнешова Любовь Николаевна, отец - Покалин Михаил Сергеевич. Мама была дочерью Николая Леонтьевича Корнешова. Его жена, Евфимия, родила пятерых детей: Сергея, Катерину, Анну, Александру, Любовь. Умерла, когда рожала шестого ребенка. Ребенок пожил полгода и умер от дизентерии.


(Евфимия Андреевна Корнешова (1890), дочь Андрея Васильевича Лунина /ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 6).


Николай Леонтьевич, чтобы воспитать остальных детей, привел в дом вторую жену, Марфу Ивановну из Илебников. В хозяйстве деда была лошадь, сами сапоги валяли. Их за это называли спекулянтами и решили раскулачить, выгнали из дома. Бабушка Марфа потом рассказывала, что они всей семьей уехали в Москву, в Бобрики, и спали там, на кровати, а пятеро детей под кроватью. Пока они были в Москве, все имущество их растащили. Одна женщина потом рассказывала, что ей достались хромовые сапоги на 4 размера больше ее размера. И она все равно их носила и говорила: « Была никто, стала кто». Потом деду сообщили, что они не подлежат раскулачиванию, и семья Корнешовых вернулась в Дубровку.


У деда, Николая Леонтьевича, были братья: Александр и Петр. Федор Корнешов тоже наш родственник. Дед жил в первом доме, а его брат, Василий Леонтьевич, жил во втором доме от магазина. Умер Николай Леонтьевич в 1962 году, когда ему исполнился 81 год.

Моя мама, Любовь Николаевна, 1922 года рождения, работала в колхозе, воду в бочках на лошади привозила и поливала огород в барском саду. Была телятницей, умерла в 1997 году, также как и мой отец, Михаил Сергеевич Покалин. Он тоже умер в 1997 году

Отец всю жизнь на лошадях, конюх, то в Тереховской бригаде ездил рыбу ловить. На Старом селе был рыболовецкий склад. « Коммуниста нужно взять с собой. Он же на лошади». Так говорили о нем. Мой отец вступил в партию на фронте во время войны. Сначала он был на русско-финской войне, а оттуда его взяли на эту войну. 7 лет был на войне. Имел орден Жукова.


Покалин Михаил Сергеевич (1917), награжден медалью «За боевые заслуги»/сайт Память народа


А когда вернулся в Дубровку, стал работать в колхозе. После смены ехал в Шилово на партийное собрание, а он сутки, не спавши. Вот сидит на собрании и спит. За присутствие на собрании ему платили два рубля.


Мой отец родился в Белой Церкви. У него были братья: Александр, Петр, Владимир, Николай и Алексей. Алексей был главным врачом в Путятине. Владимир был инвалидом детства, что-то с ногой. Ему на заказ шили высокие ботинки. Две сестры, Анна и Мария, дожили до глубокой старости. Мария умерла в 97 лет в Волгограде, она была контужена во время войны, ухаживала за своей матерью в Дубровке до конца ее жизни.


Шувалова (Покалина) Мария Сергеевна (1920), награждена Орденом Отечественной войны 1 степени/сайт Память народа


Дед по отцу, Покалин Сергей Егорович, был бондарь, сам делал столы, стулья и другую мебель. Ездил на заработки в Астрахань, и бабушка Наташа, его жена, ездила вместе с ним. За работу ему платили хорошо. И когда он умер, бабушке Наташе в Дубровку приходила из Астрахани пенсия 44 рубля за потерю кормильца.


Моя бабушка, Наталья Тимофеевна, в девичестве Якушева, была на 12 лет моложе своего мужа. Сергей Егорович, 1885 года рождения, а бабушка с 1897 года. Дед, когда уже лежал и не ходил, все время кричал: « Наталья, Наталья, я тебя потерял».


Отец бабушки Наташи, Тимофей Васильевич Якушев, с семьей жил на Старом селе, в том доме, где потом проживала баба Дуня. Евдокия Васильевна Корнешова вышла замуж за Павла Тимофеевича Якушева, брата моей бабушки Наташи. Сейчас этот дом записан на Романе, правнуке бабы Дуни.


(По архивным данным, Тимофей Васильевич Якушев (1863), сын Василия Андреевича. Его крестные: Матвей Тимофеевич Тимакин и Александра Филипповна Якушева/ ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 266)


Бабушка Наташа вспоминала, что когда приезжала барыня Голицына, то к ее приезду все дорожки в парке посыпали песком. Барыня шла, а крестьянские дети бежали за ней, и она кидала им конфеты и монетки.Голицын, если к нему обращались крестьяне с просьбой, никогда не отказывал. Например, кому, что надо, зерно он давал бесплатно.


В Дубровке около реки был кирпичный завод, поэтому амбары и дома в Дубровке были кирпичные.


Бабушка Наташа сушила свеклу в печке, и она после этого сладкой становилась. Это было для детей любимым лакомством.Когда бабушка Наташа умерла, мой отец на лошадях привез сестер Катковых отпевать ее. На крыльце уже стояли тетя Аня и тетя Маруся. Неожиданно откуда-то машина появилась с включенными фарами. Лошади испугались, упали, а вместе с ними и упали сестры Катковы. Но все обошлось благополучно. Они только края юбки замочили. Зашли в дом и отпели бабушку Наташу.

Моя бабушка Марфа из Илебников ходила к Катковым молиться. Как-то у нее две кошки поймали птицу и женщины, которые были рядом, сказали ей, что это к смерти. Марфа смертный узел приготовила и стала ждать смерти. А умерла только через пять лет.

Сестра Катковых, Анна Ивановна Когакова, жила рядом с нами. Мы- то купили дом у Назаровых, самый первый дом от реки. У Назаровых всего была одна комната, но мы потом достраивали. Анна Ивановна, наша соседка, была маленького роста, а ее муж, Елисей Архипович Когаков, высокий, статный. И вот он работает, работает, что-то делает в огороде, только сядет, Анна подойдет к нему, ласково погладит по голове и говорит: «Лисей, Лисей, не сиди, не сиди, работать надо». Муж ее встанет, пойдет куда-то, а она ему кричит: «Лисей, Лисей, туда не ходи, не ходи, работать надо».

У них была дочь Клава, которая проживала в Баку. Как-то муж Клавы привез их детей из Баку в Дубровку. Был такой случай. Старшие дети Клавы идут по берегу реки, а маленькую девочку держат над водой так, что ее ступни касаются воды. Их спрашивают: « Что вы делаете»? А они отвечают: « Мы ее учим ходить по воде» и смеются.

У второй их дочери, Лиды, был любимый человек, председатель сельсовета в Тырново. Его убили в 1997 году. Я, почему запомнила это, потому что его хоронили в тот же день, когда хоронили моих родителей.

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях Луниной Антонины Ивановны

Глава 1

Мой дед, Андрей Васильевич Лунин, был старостой села. Мама мне рассказывала, что Андрей Васильевич был крещен князем Голицыным.


(По архивным данным:

Лунин Андрей Васильевич (1860), сын Василия Григорьевича, его крестный - князь Владимир Васильевич Голицын. /ГАРО. Фонд 627, опись 245 дело 241)


(По документам Касимовской уездной Управы за 1915 год /ГАРО, Фонд 34-1-687

Шла Первая Мировая война. Потоки беженцев с прифронтовой территории устремились в глубь России.

Касимовская уездная Управа организует сбор зерна в пользу беженцев под названием "Ковш зерна нового урожая" в пользу населения, пострадавшего от военных действий.

Волостной старшина Лунин Андрей Васильевич пишет письмо в Касимовскую земскую уездную Управу.

М.В.Д.

Дубровского Волостного Старшины

Касимовского Уезда

Рязанской губернии

От 13 сентября 1915

№ 1181

Адр. П-Т Отделение

Дубровка. Рязанской губернии

В Касимовский Уездный Комитет о беженцах

Рапорт

Вследствие предложения Его Высокородия Господина Земского Начальника от 5 сентября с/г за № 2405 честь имею донести Уездному Комитету о беженцах, что в вверенной мне волости организовались два приходских комитета о беженцах.

  1. В Дубровский приходской Комитет о беженцах в Правление Комитета избраны:Председатель Правления священник села Дубровок о. Павел Поликарпович Лебедев, товарищем Председателя крестьянин Андрей Лунин, Казначеем Комитета крестьянин Тимофей Васильев Кубынин, секретарями дьякон села Дубровок Николай Гаврилович Чельцов, псаломщик того же села Сергей Егорович Щегольков, служащий князя П.П. Голицына Александр Никифорович Ларюшкин, мещанин города Петрограда Дмитрий Митрофанович Степанов и учительница Дубровского Земского училища Елена Петровна Шестопалова. Членами Правления Комитета: Волостной Писарь Василий Анфимов, помощник Волостного Писаря Василий Любонтер и крестьяне Иван Алексеев Саранцев, Никит Николаев Шацков, Дмитрий Петров Саранцев, Григорий Иванов Лорин и Никит Кузьмин Губанихин. И
  2. В Наследнический Приходской Комитет о беженцах в Правление Комитета избраны:Председатель Правления священник села Наследничья о. Павел Добролюбов, товарищем Председателя Клавдия Михайловна Сердюкова, Казначеем Комитета Петр Григорьев Крушнин, секретарями Учитель Наследничьего Земского училища Яков Федорович Щербаков, псаломщик села Наследничья Василий Иванович Некрасов и учительница Сергиевского Земского училища Клавдия Васильевна Скорнякова. И членами Правления: Иван Николаев Лункин, Егор Кузьмин Ульянкин, Игнат Филиппов Уваров, Иван Прохоров Евтихин и Сергей Яковлев Лохмачев.

Волостной Старшина Лунин

Отчет

Дубровский Приходской комитет о беженцах № 1 сентября 14 дня 1915 года.

В Касимовский Уездный Комитет о беженцах

Дубровский Приходской Комитет о беженцах ч. есть имеет сообщить Уездному Комитету, что по местному осмотру членами Правления Комитета квартир для устройства беженцев оказалось в приходе села Дубровок 31 квартира, в коих может быть помещено 75 человек беженцев. Сбор "ковша нового урожая" Приходским комитетом производится.

Отчет

Дубровский Приходской Комитет о беженцах 10 января 1916 года за № 5 Дубровки. Ряз.

В Касимовский Уездный Комитет по призрению беженцев при Земской Управе

Дубровский Приходской Комитет о беженцах имеет честь уведомить Уездный Комитет, что деятельность Приходского Дубровского Комитета открыта с 13 сентября 1915 года и до сих пор не прекращена.

Деятельность приходского Комитеа выразилась в следующем:

… собрали в пользу беженцев….ржаной муки 134 пуда 35 фунтов, пшена 2 пуда 28 фунтов, картофеля 49 мер и денег 16 рублей 54 коп.

Расхода же по содержанию беженцев не было, так как в приходе села Дубровок беженцев не имеется.

Список должностных лиц и членов от прихожан, входящих в состав Дубровского Комитета по призрению беженцев:

  1. Председатель священник Павел Лебедев
  2. Товарищ Председателя Волостной Старшина Андрей Васильевич Лунин
  3. Казначей – член суда Тимофей Васильевич Кубынин
  4. Секретарь - дьякон Николай Чельцов

Члены из должностных лиц:

1 Псаломщик Сергей Щегольков

2. Церковный староста Никита Губанихин

3. Сельский староста Дмитрий Луканин

4. Волостной писарь Василий Анфимов

5. Сельский староста Иван Саранцев

6. Сельский староста Григорий Лорин

7. Учительница Елена Шестопалова

8. Учительница Антонина Тихомирова

9. Член суда Иван Саранцев

10. Член суда Никита Шацков

Члены от прихожан:

1. Дмитрий Степанов

2. Александр Ларюшкин

3. Михаил Малухин

4. Иван Корнешов

5. Михаил Володихин

6. Никифор Пылаев

7. Семен Попов

8. Степан Виноходов

9. Алексей Лунин

10. Алексей Пылаев

11. Никита Хренов

12. Николай Рябичкин

Ответ из Земской Управы

Дубровскому Комитету по оказанию помощи беженцам

В ответ на Ваш запрос от 10 января за № 5 уездный комитет сообщает, что так как новых партий беженцев в Касимовский уезд не ожидается, то собранные продовольственные продукты в день Татианинского сбора « Ковш зерна нового урожая» уездный комитет предлагает передать на нужды беженцев Занинскому, Нармушадскому и Ерахторскому Комитетам….).


Жена дедушки Андрея, Евдокия. По отчеству не знаю. Баба Дуня и баба Дуня. Я ее никогда не видела, так как она умерла во время войны или до войны, я не могу сказать. Какое-то родство с Корнешовыми у нас было по ней. Как-то я маму разговорила про Корнешовых, и мама сказала, что сестра моего отца Ивана, вышла замуж за Корнешова, умерла молодой, и у нее остались 4 дочери и сын. Еще мама сказала, что Вера Ивановна Фомина, в девичестве Корнешова, тоже наша родственница. Но по какой линии не знаю, так как мы с ними особо не общались. Но они нам точно были родственники по отцу. Больше про Корнешовых ничего не знаю.


(По архивным данным:

Лунина Евдокия Матвеевна (1862), дочь Матвея Тимофеевича Тимакина/ ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 262)


Про семью Луниных мама рассказывала, что семья у них была большая, и когда мама вышла замуж за моего отца, произошел раздел имущества. У отца был брат, Владимир Андреевич Лунин. Семья выделила ему деньги, кое-какую скотину, он построился и стал жить отдельно. Его дом был деревянный и находился недалеко от нас, через три дома.


А мы жили в кирпичном доме. Этот дом и сейчас стоит, но мы там не живем. Потому что, когда мой брат Владимир Иванович развелся со своей первой супругой из-за того, что познакомился с Маскиной Марией Васильевной и у него вспыхнули чувства к ней, дом разделили напополам. Половину отдали моей маме с отцом, а половину Надежде и ее брату Николаю, то есть детям Владимира Ивановича. А это был родовой дом отца. А так как дети были рождены при колхозе, суд поделил дом на две части. В одной половине жили сноха с детьми, а в другой половине моя мама, которую потом мы взяли к себе в Рязань. И она переписала эту половину дома на моего сына. Так как Дубровка далеко, 130 км от Рязани, мы туда не ездили и со снохой совместно продали этот дом москвичам.

Глава 2

Мой отец, Иван Андреевич Лунин, родился в 1902 году. Отец окончил церковно-приходскую школу в Дубровке, 4 класса. Это было до революции. А потом революция пришла к нам в деревню. Тут колхозы стали организовываться. У нас в Дубровке было две рыболовных бригады. И он был председателем рыболовецкой бригады в колхозе. Началась война.


Моего отца в 1942 году отправили учиться в Коломну. И после этого сразу погнали в Сталинград. Он начал воевать в Сталинграде с 1943 года. Он был шофером, наводил мосты. Как потом отец рассказывал, что по Волге плыли трупы, и от крови вода была красная. И они там армию Паулюса окружили, и фельдмаршал Паулюс, немецкий генерал, сдался. Потом их погнали через Дон, и они пошли в Крым и отец рассказывал, как они этот Сиваш переплывали. Сиваш называли «гнилое море». И как трудно было в тяжелом обмундировании и с оружием переплывать этот Сиваш. И их погнали в Керчь и под Севастополь. Под предводительством маршала Конева они освободили Крым, и их посадили на баржи и повезли на Дунай. Он был в Венгрии. У отца было много медалей, и за Будапешт, и за оборону Сталинграда. В Будапеште было озеро Балатон, и там стояла группировка фашистов-чернорубашечников. Уже война закончилась, а они не сдавались никак. Такие ярые фашисты были. Отец воевал с 1943 по 1945 годы, и его ни разу не ранило.


(Лунин Иван Андреевич, понтонер 44 отдельного Краснознаменного понтонно-мостового батальона, награжден медалью «За отвагу» и двумя медалями «За боевые заслуги»/сайт Память народа)


В нашей семье было много детей. Я одиннадцатая в семье.

Пять дочерей и шесть сыновей. 3 девочки умерли еще детьми. Я сейчас живу в Рязани, а есть еще сестра, которая живет в Севастополе, в Крыму.


Мой старший брат Николай хорошо учился в школе и, поэтому его направили в Архангельскую область в военное училище учиться на офицера. И как позже Николай рассказывал маме, учения проходили где-то в болотах. И он там простудился. У него был туберкулез костей. И он приехал домой уже больным в 1942 году и здесь умер на руках у мамы. Похоронен на кладбище в Дубровке, где похоронен мой отец Иван Андреевич, и там есть трафарет такой, где все написано. Их могилки расположены дальше от церкви, а возле церкви похоронен мой племянник, Николай Владимирович Лунин.


Второй брат, Андрей Иванович, воевал под городом Ржевом. Это мне как мама рассказывала, я- то сама с 1947 года. Я войну-то не помню. Но мама рассказывала, что Андрей с фронта писал письма отцу. Отец еще не был взят в армию. Андрей писал: « Папа, у нас в семье много детей, ты должен их воспитать, а я погибну за Родину, за Сталина». Вот такие письма он писал отцу. И он погиб. И как мне мама позже рассказывала, что в Смоленской области есть город Дорогобуж. В Дорогобужском районе есть село, где всех погибших под Ржевом перезахоронили в братскую могилу. Он с 1924, а Николай с 1922 года. Оба они не успели жениться.


(Лунин Андрей Иванович (1924), погиб 08.08.1943 года/ сайт Память народа).


Третий брат Александр, который воевал в Прибалтике, родился 13 декабря 1926 года. Ему восемнадцати лет не было, и его призвали в армию. И он освобождал Прибалтику. Там его серьезно ранило, мина оторвала ему стопу, осталась только пятка. Он долго лечился, ему дали протез на стопу и он вернулся домой. Стал учиться на фельдшера. Он был фельдшером в Дубровке и в Акулове, обслуживал эти два села. Фельдшером был очень хорошим, его все любили и уважали. Пешком ходил в Акулово, ночью не ночью, с этим протезом. Велосипеда у нас тогда не было, пешком ходил, потом уже ему стали лошадь давать.А в Тырнове у нас была больница, в которой он тоже работал. Окончил курсы рентген-техника в Рязани и потом ушел в Ерахтур, где тоже долго работал. С женой они вместе учились, она была акушерка, и вместе с ним принимала роды в Дубровской больнице. Жена Александра была серьезно больна. У нее был порок сердца. И она умерла в 43 года, осталась дочка 13 лет. После этого Александр уехал в Рязань и там женился. Он умер в 76 лет, и похоронен в Рязани.


Все мои братья уже умерли. Был еще один брат, Иван, который умер в младенчестве. А был еще брат Василий. Он с 1935 года. Жил в Рязани. Окончил ПТУ, поехал в Мурманск. Там на траулере ловил рыбу. А потом получил квартиру в Шилове и там умер.

А еще у нас был брат Владимир. Он с 1932 года. Тоже уже умер, и в Дубровках похоронен. Армию прошел. И работал в совхозе рабочим. Его сына, Николая, убили.Сын отслужил армию, вернулся в Дубровку и здесь узнал, что в деревне убили его друга, Кондрашова. Задушили в бане. У Родиных баня была, там его нашли задушенного. Никого не посадили за это, якобы он сам задушился.


Наш Николай пошел разбираться. У них возникла драка. И ему дали три года тюрьмы. Он три года отсидел, вернулся в Дубровку и жил с моей мамой, со своей бабушкой.И вот был покос. В совхозе у нас, как всегда, были гуляния после того, как посев закончится или осенью, когда урожай соберут, собирались сельчане и устраивали массовые гуляния.А в последнее время в совхоз стали принимать людей из тюрьмы, которые освобождались, и они работали у нас в совхозе. И вот в комнате у одного товарища, все были пришлые, а один из них только дубровский, они его убили и закопали в подпол, в погреб у себя. И он лежал там у них некоторое время. Потом они его достали и перетащили в клуб, в помещении которого раньше располагалась усадьба Голицыных.


Как разговор был, что Петр Первый ехал по Оке на судах в Волгу через нас. И понравилось Голицыну место, где росли большие дубы. Петр Первый дал разрешение ему строиться здесь. А место стали называть Дубровкой. Голицын построил двухэтажное здание, парк посадил. У нас до сих пор еще с тех времен в парке голубые ели растут.


(По архивным данным:

В 1751 году в Дубровках было два владельца - князь Алексей Иванович Голицын и Алексей Степанович Бестужев-Рюмин/ ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 1

В 1752 году вместо Бестужева А.С. в Дубровках упоминается князь Александр Михайлович Оболенский, дочь которого вышла замуж за Бестужева Алексея Степановича. Бестужев получил часть Дубровок после женитьбы на Анне Александровне Оболенской /ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 1.

В 1754 году частью Дубровок владеет помещица, вдова, Дарья Васильевна Голицына /ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 1.

В 1755 году частью Дубровок владеет Федор Алексеевич Голицын, сын Алексея Ивановича Голицына/ ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 1).


Еще до революции мой дедушка Филипп Максимович Лукашин у Голицыных работал лакеем, подавал им еду.

(По архивным данным:

Лукашин Филипп Максимович (1874), сын Максима Игнатовича / ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 332)

Глава 3

Про дедушку Филиппа мне мама рассказывала, что Голицыны его взяли подростком в услужение к себе лакеем. Он был культурный, грамотный, окончил церковно - приходскую школу, всегда опрятно одетый. Дедушка Филипп вспоминал, что у Голицыных блюдечки и ложечки, на которых он подавал им еду, были сделаны из золота.


Филипп Максимович был бондарь, принимал учеников. Ученики приходили к нему домой, и он обучал их бондарскому делу. Делали бочоночки, тазы, раньше же железа не было, и все делали из дерева. После окончания учебы он покупал им бондарские инструменты, и после этого они от него уходили. Не знаю, платили они ему за это или нет.


Зимой дед уезжал на Терек, как мама рассказывала, в Карачаево-Черкесию. Он брал с собой жену, детей, жил там до весны, обучая в станице людей бондарскому делу. Потом они возвращались домой, тут пахали, сеяли и до осени работали в Дубровке. В Карачаево-Черкесии он хорошо зарабатывал, и в Дубровке считался зажиточным.


И вот произошла революция. В Дубровку приехал спецотряд из литовцев и стал расстреливать таких, как мой дедушка, богатых и зажиточных. Этот отряд прибыл из Шилова сначала в Тырново, там кого-то расстреляли, направились в Дубровку. Моего дедушку предупредили, что, мол, Филипп Максимович, к вам литовский отряд идет и надо бы спрятаться. Так как мой дед был добрый и в свое время многим бесплатно делал бочонки, ему помогли скрыться. Дед спрятался в ригу, в деревянное здание на поле для хранения зерна, приготовленного для обмолота, и вот он туда спрятался. Деда хотели расстрелять за то, что у него была корова, две лошади, и жил он в кирпичном доме. И еще один зажиточный крестьянин был в Дубровках, которого искал литовский отряд. Он тоже спрятался. И вот приходят литовцы в дом дедушки, его там нет, стали искать по всей деревне. Так его и не нашли, а другого крестьянина, который тоже от них спрятался, поймали. И повели его к кладбищу. У нас кладбище на высокой горе было, и вот под кладбищем его расстреляли. После этого спецотряд ушел в Свинчус, и там расстреляли кого-то, а Филиппа уже искать не стали.


У моего деда было пятеро детей: двое сыновей, моя мама, Клавдия Филипповна, ее сестры Антонина и Мария. Дедушка уехал в Архангельскую область, в Нарьян-Мар, где жила его дочь Мария. И жил там какое-то время, так как в Дубровке за ним охотились. А его дом конфисковали.


(По архивным данным: Лукашина Мария Филипповна (1915), дочь Филиппа Максимовича. Ее крестный – Лукашин Андрей Филиппович /ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 101)


Когда он снова вернулся в Дубровку, он купил полдома из кирпича, напротив нас и жил там со своей женой, нашей бабушкой, Любовью Михайловной. Бабушка Люба была из рода Нестеркиных. В Дубровке у нас жили Нестеркины: Раиса Емельяновна Тимакина, ее брат Александр Емельянович. Вот она из их семьи. Сейчас-то из Нестеркиных в Дубровке никого нет, они все вымерли. Девичья фамилия бабушки Любы была Самсонова, но мама нам говорила, что она от Нестеркиных.


(По архивным данным: Лукашина (Самсонова) Любовь Михайловна (1882), дочь Михаила Степановича Самсонова и Агрипины Андреевны Луканиной/ ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 5.

Раиса Емельяновна, Александр Емельянович Луканин, Любовь Михайловна и ее мать Агрипина Андреевна имели общего предка – Нестера Севостьяновича Луканина, по имени которого назывались Нестеркиными).


Раиса Емельяновна была родственница нашей бабушки. У нас Нестеркины еще жили в Инякине. Двоюродная сестра мамы, Мария Павловна Губанихина, жила в Степакине. Бабушка Люба не служила у Голицыных, вообще- то, я не знаю. Она занималась домашним хозяйством и умерла в Рязани, когда я 8 классов окончила в Шилове. В то время бабушка уже жила у своей дочери, Антонины Филипповны.


(По архивным данным: Лукашина Антонина Филипповна (1918), дочь Филиппа Максимовича. Ее крестные: Василий Игнатович Лукашин и девица Анна Павловна Самсонова /ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 116)


Еще у нее были два сына: Владимир, который умер от туберкулеза костей, а другой сын, Андрей, погиб на войне.

(Лукашин Андрей Филиппович (1900-1941)/ сайт Память народаhttps://pamyat-naroda.ru/).

Глава 4

Филипп Максимович умер в 1953 году в доме у нас на Старом селе. Был праздник Казанской иконы Божией Матери, и вот он умер в этот день. Хоронили его 8 ноября. В последние годы жизни он страдал водянкой, видимо, сердце не справлялось. На ногах у него были ранки, ноги надувались, и по ним текла вода. Мама парила ему ноги горячей водой. Ему помогало. Но ходить он не мог и все время лежал. Мама купила ему в аптеке резиновый круг, на который он ложился во избежание пролежней. Я помню, как мертвый дед лежал дома в гробу. Свечи были зажжены по бокам гроба, в ногах и над головой покойного. Я сидела одна возле дедушки, пока к нам домой не пришли Катковы и не отпели его. Потом гроб подняли на руки и понесли на кладбище. Катковы шли позади процессии и пели церковные песни. Был сильный мороз, -20 градусов. А снега не было. Было принято всех покойников из Старого села проносить мимо дома Катковых через Марьину деревню и далее по Большому селу до кладбища. И с каждого дома люди подходили к Катковым, давали им деньги, чтобы они помянули их родственников. Гроб с дедом ставили на стул, и Катковы начинали читать поминальную молитву за него и за тех родственников, за которых они получили деньги. И так до самого кладбища.

Мама отвела меня к нашим соседям Луниным и сказала ждать ее у них. Я подождала немного, выскочила на улицу и побежала искать маму. На улице уже никого не было. Я не знала, что гроб понесут через Марьину деревню и побежала по другому проулку. Не встретив никого на своем пути, я расплакалась и вернулась домой. А деда похоронили там же, где были похоронены его отец и мать. Там же похоронен и его брат Игнат Максимович и сын Игната - Алексей. Это место легко найти, вдоль ограды до самого конца кладбища. Лунины там тоже недалеко похоронены, где наш дед Андрей и бабушка Евдокия.


В том же 1953 году, только весной, так как было тепло, умерла еще одна бабушка, к которой мы с Тоней Тимакиной ходили в гости. Она сушила помидоры. Нарежет их и в печку. Они были сладенькие, как сухофрукты. На печке были полати, и мы туда с Тоней залезали. Бабушку звали Мария. Она жила одна в деревянном доме наискосок от Урляповых. Моей бабушке Любе она была какая-то родственница. Любовь Михайловна дружила с ней и приносила к нам домой от нее Евангелие и Библию, где был нарисован черт с рогами. Эта бабушка Мария была баптистка. Когда она умерла, Катковы ее не отпевали. Раиса Емельяновна распорядилась так, что гроб с тетушкой Марией принесли к дому дяди Сани Тимакина, и он долго стоял на улице возле дома. Ждали баптистского проповедника из Ижевского. Он пришел, седой, с бородой, красивый, и читал молитвы над ее гробом. А потом бабушку Марию похоронили на Дубровском кладбище.Любовь Михайловна не ходила к Катковым, а вот моя мама водила меня к Катковым молиться. У Катковых были две комнаты, кухня и горница. Мне запомнилось, что в горнице были большие иконы из Николаевской церкви. Горница, где люди молились, не отапливалась. Мы стояли в одежде и не раздевались, так как в горнице было холодно.


В 1972 году моя сестра, Нина Ивановна Лунина, пригласила моего отца, меня с мужем и племянницу Надежду посетить ее в Севастополе. Муж Нины служил в Севастополе при морской части. Это был режимный город. Туда просто так нельзя было приехать. Моя сестра прислала нам разрешение посетить ее. И вот мы, Иван Андреевич, я, Вячеслав Иванович, Надежда, дочка Владимира, отправились в Крым. С Крымом нас многое связывало. Во-первых, сестра отца, Анна Андреевна Якушева (Лунина) уехала в Крым вместе со своей семьей.


(Анна Андреевна Якушева (1892), дочь Андрея Васильевича Лунина, ее крестные Иван Емельянович Лунин и солдатка Елена Матвеевна Корнешова)./ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 6


Жили они в Советском районе в поселке Советское на станции Краснофлотская. Дочка тети Анюты, Александра, какое-то время жила в Керчи. А вторая дочь тети Анюты, Мария, жила в Пчельниках в частном доме вместе со своей матерью. Это - Крымские степи, в которых были прорыты каналы.


Мы ехали по Сивашу. В то время он был полноводный, и по нему была проведена железная дорога. Отец все время смотрел в окно поезда и вспоминал, как во время войны они, будучи по горло в воде, переходили Сиваш. Мы приехали в Симферополь, а потом оттуда в Севастополь. Поезд шел через туннели, где шли бои. Севастопольцы прятались в туннелях от немцев. Все еще напоминало о прошедшей войне. Нина жила в северной стороне Севастополя. Мы на такси поехали в объезд моря через Инкерман.


Через два года после поездки в Крым, мой отец, Иван Андреевич, скончался. У него был скоротечный туберкулез легких. До этого он часто болел пневмонией, она проходила, а потом вспыхивала вновь. Его положили в Путятинскую больницу в туберкулезный отдел. Он просился, чтобы мы его забрали домой. И мы уже хотели его забрать. Главным врачом Путятинской больницы в то время был Алексей Сергеевич Покалин, из Дубровки. Племянница отца, Любовь Николаевна Корнешова, вышла замуж за Покалина Михаила Сергеевича. Так вот брат мужа племянницы лечил моего отца. Жена главврача, Антонина Васильевна Казанцева, приходилась мне троюродной сестрой. Ее мать, Анна Игнатьевна Казанцева, была дочерью Игната Максимовича Лукашина, брата моего деда.


У Игната Максимовича были дети: Алексей, Анна, Прасковья. Дед Игнат жил один, бедствовал и нигде не работал. За это его дедушка ругал, считая, что Игнат притворяется и не хочет работать. Он приходил к нему и подкармливал его, но Игнат был скандальный.


Младшая дочь Игната, Анна, вышла замуж за Василия Ивановича Казанцева, а вторая дочь, Прасковья, вышла замуж за Максима Никитовича Хохлова. Максим Никитович рано умер, еще до войны. Его жена, Прасковья, жила вместе с сестрой мужа, Анисией Никитичной Хохловой. Анисия курила. У нее было лицо мужчины, красное такое, мужской взгляд, и в деревне говорили про нее: «Ни баба, ни мужик».


На Старом селе жили Смирновы, Покалины, Тимакины, Рудаковы, Корнешов Федор Павлович со своей женой и сыном Сергеем. А во второй половине жила Шушкина (Корнешова) Мария Васильевна. Фомин - тракторист дом построил. Рядом Таня Лунина. Не знаю точно, но ее мужа, Владимира Андреевича, по-моему, посадили в тюрьму. Их внучка, Капитолина, уехала в Удмуртию и бабу Таню туда увезла. Каппа к нам часто приходила в гости, а мы у Тани Луниной сторожили сад. Дело в том, что перед войной были очень холодные зимы. Из-за сильных морозов все яблони померзли, и папа их спилил. А у тети Тани остались 5 старых яблонь и они стали плодоносить. Папа сделал шалаш из травы и по ночам сторожил сад тети Тани, а потом урожай яблок делили пополам. Когда моя мама еще только вышла замуж, то жила с родителями мужа и с семьей его брата Владимира Андреевича. И был такой скандал. Лукашины жили хорошо. И моя мама в родительской семье ела вдоволь. А когда пришла в семью мужа, тут другие порядки. Свекровь Евдокия была православная, верующая и все посты соблюдала.


(По архивным данным, отец Евдокии, Матвей Тимофеевич Тимакин, был членом Попечительского Совета Дубровской церкви в 1874 году / Рязанские епархиальные ведомости за 1875 год).


В постные дни Евдокия варила в большой кастрюле щи, воды много, а гущи мало. А после завтрака нужно идти на работу. И вот моя мама стала худеть. А бабушка Люба никогда никаких постов не соблюдала, ела вдоволь каши с молоком, да еще сливки сверху положит. И вот как-то увидела она свою похудевшую дочь и завернула ее к себе домой. Накормила, и стала моя мама каждое утро к бабушке Любе кушать ходить. Узнала про это тетя Таня и говорит: « Мы тебя на работу посылаем, а ты вместо работы ходишь неизвестно где». После этого, дед Андрей сказал, чтобы Владимир и Татьяна жили отдельно от них. Андрей Васильевич умер до войны, и в семье главной стала свекровь. У Татьяны была сестра, Акулина Яковлевна Корнешова, которая вышла замуж за Лоторева Михаила Васильевича. У нее было две дочки и два сына. Сын Акулины уехал в Рязань и работал начальником отдела кадров на заводе. Я приходила к нему в отдел кадров устраиваться на завод.


Рядом с тетей Катей Рудаковой жили Пылаевы: старый дед Дмитрий и его дочь Маруся. Дмитрий был сыном Никифора Филипповича Пылаева.


(По архивным данным: Никифор Филиппович Пылаев (1851), сын Филиппа Киприяновича, и Мария Ларионовна (1849), дочь Лариона Григорьевича Лунина, вступили в брак в 1869 году./ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 299

Их сын: Дмитрий Никифорович (1874), его крестные Иван Емельянович Лунин, двоюродный брат Марии и Наталья Ларионовна Лунина, сестра Марии/ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 332).

После смерти жены, Дмитрий женился второй раз на Екатерине.

(По архивным данным Дмитрий Никифорович Пылаев (1874), сын Никифора Филипповича и Екатерина Мартиновна Лунина (1891), дочь Мартина Гуриевича.

Год повторного для него брака – 1912. /ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 77).

(Дмитрий Никифорович Пылаев (1874), крестьянин – единоличник. Проживал: Шиловский район, Рязанская обл. Арестован 10 марта 1931.

Приговорен: Тройка при ПП ОГПУ Московской области 5 апреля 1931., обв.: 58-10 УК РСФСР

Приговор: к 3 годам высылки в Казахстан

Реабилитирован Рязоблпрокуратурой по Указу ПВС СССР от 16.01.89
Источник: Книга памяти Рязанской области).


Их дочь, Нюра, вышла замуж за Егоркина.


За Пылаевыми жили Лунины – наши однофамильцы, мы с ним не роднились. Аким Михайлович и Акулина Терентьевна. Их сын Алексей Акимович Лунин женился на Клавдии Павловне Якушевой. Работал учителем в Дубровской школе, трудовик.Одновременно был рядовым колхозником. Как-то повез в колхозе бидоны молока в Тырново на молокозавод.Лошадь понесла, и он попал под сани. Лошадь долго его тащила за собой, еще живым его доставили в больницу, где он и скончался.


За Луниными деревянный дом Хохловых: Прасковья Игнатьевна и Анисья Никитична. Потом рыбацкий дом, большой, каменный, рыбаки туда рыбу складывали. Снесли этот дом, и там построилась Люба Кондрашова. Люба где-то работала учительницей, а ее мама была бакенщица. Она вечером зажигала бакены на реке, а утром также на лодке тушила их. Наша мама тоже во время войны зажигала бакены вместе со своими сыновьями: Васей, Володей и Сашей. Была бакенщицей.


За домом Кондрашовых жила семья налоговика Максима. Далее – Михейкины. Михейкины – это уличная фамилия Урляповых.


(По архивным данным в Дубровке проживал Михей Яковлевич Урляпов (1829), сын Якова Лукьяновича/ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 70).


Конечно, легко предположить, что фамилия Якушевы произошла от имени Яков, Данькины от уменьшительно-ласкательной формы имени Даниил (Данька), Тишечкины от уменьшительно-ласкательной формы имени Тихон (Тиша), Егоркины от Егора, Луканины и Лукашины от Лукьяна, Луки, Гуровы от имени Гура, Гурий, Володихины от Володи, Герасевы от Герасима.


Но как узнать о происхождении таких фамилий как Покалины, Лунины, Гольцыны, Корнешовы, Панины?


Племянница моего отца, Екатерина Николаевна Корнешова, вышла замуж за Лукашина. Она жила в Марьиной деревне с двумя сыновьями, Владимиром и Александром. Саша был красивый, как цыган. Чуб такой.


Сестра моего отца, Пелагея Андреевна Лунина, вышла замуж за Корешкова Ивана Ивановича. Как говорила моя мама, что Корешков был самый богатый крестьянин в Дубровках.

Его мать, Анисья Антоновна Корешкова, умерла до войны

(По архивным данным, Анисья Антоновна Корешкова (1865), дочь Антона Ефимовича Болдина и Екатерины Устиновны Гольцыной./ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 280.

Екатерина Устиновна Климачкова-Болдина (1832-1918), дочь Устина Прохоровича Гольцына./ ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 81 и опись 281, дело 116).


До революции Иван Иванович учился бондарскому делу у Филиппа Максимовича Лукашина. Вероятно, учился плохо, так как дед не дал ему бондарские инструменты. И Корешков затаил на него злобу. После революции Иван Иванович примкнул к бедным и стал во главе Дубровского Комитета бедноты. Он преследовал нашего деда Филиппа и способствовал тому, чтобы у него отобрали дом. Я думаю, что он сводил с ним личные счеты, так как мой второй дед, Андрей Васильевич Лунин, тоже был богатый, староста села, но Корешков дружил с ним, поэтому моего деда Андрея не раскулачивали и не преследовали. Я знаю, что Иван Иванович сидел в тюрьме в Рязани, и тетушка Пелагея ездила к нему на свидания и навещала его в тюрьме. Корешков умер до войны. Детей у них не было. Пелагея работала почтальоном. И уже в возрасте вышла второй раз замуж за Спирякина из Полтавки.

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях Луниной Нины Ивановны

Глава 1


Мама и папа говорили, что Голицыны были не только хорошими господами, но и хорошими людьми и тем, кто на них работал, они были очень благодарны. Наш дедушка, Андрей Васильевич Лунин, был при них старостой села.Одновременно был старшиной кордона. Один лес там был строительный, а другой лес был для отопления. Лес разрабатывали, и он смотрел за этим, какие деревья на дрова использовать, какие для строительства, распределял этот лес. Был доверенным лицом. Охранял лесные угодья, принадлежащие Голицыным. Можно сказать, был лесником.


Мой папа - Иван Андреевич Лунин. Его маму Евдокию не помню. Она умерла до войны, по-моему, от инсульта. Она была парализована и ничего не видела. А так как больницы у нас не было, ее никто не лечил, и она лежала просто так дома. Похоронена в нашей семейной могиле, там же, где мой отец и дедушка.


Бабушка Евдокия была старинной фамилии - Сахонова. Тимакины были нам какими-то родственниками по ее линии, но какими не знаю. Я думаю, что мама дяди Сани Тимакина, бабушка Анюта, была нам родственницей, так как ее звали иногда Сахонова. Анюта Тимакина была высокая ростом, рослая, краснощекая. У нее была внучка Тамара, с которой мы дружили и учились в одном классе. Я ходила к ним в гости. Своего дома у них не было, а жили они в кирпичном амбаре, покрашенном белой краской, а напротив - палисадник.


Также по линии моего папы у нас были родственники Корнешовы. Иван Васильевич Корнешов, по прозвищу Некрут, был двоюродным братом моего отца. А еще у дяди Вани Некрутова были сестры Мария и Евдокия. Фамилия Евдокии Васильевны была Якушева, урожденная Корнешова. Она жила напротив нас в деревянном доме. По рассказам моей мамы я знала, что Корнешовы и Сахоновы были нашими родственниками.


Старинная фамилия моего деда Лунина была Назаркина. Была в Дубровках какая-то бабушка старенькая, Назариха, и вот по ее имени нас звали Назаркиными.Это была наша уличная фамилия. Эту бабушку я никогда не видела, она жила давным-давно. Мне про нее мама рассказывала. Луниных в деревне было много, и чтобы уточнить из какой конкретно семьи Луниных мы были, нас звали Назаркиными. Если какой-то человек про меня спрашивал, кто она, ему отвечали: « Это Назаркина». Это такая уличная ориентировочная фамилия была.


У дедушки Андрея был еще брат - Георгий.

(По архивным данным:

Георгий Васильевич Лунин (ноябрь 1857), сын Василия Григорьевича Лунина, брат Андрея Васильевича /ГАРО, фонд 627, опись 245, дело 224)


У Георгия Васильевича Лунина был в конце села самый первый дом от реки, такой же кирпичный, как у нашего дедушки Андрея. Покалины купили этот дом у нашего дяди, так как его семья после войны уехала из Дубровки. У Георгия Васильевича был сын - Василий. Его мать, бабушка Груня, умерла после войны. Я ее чуть-чуть помню, тоже такая высокая была бабушка. Дядю Васю, ее сына, тоже хорошо помню.


(По архивным данным:

Василий Георгиевич Лунин и Анисья Дмитриевна Ульянкина поженились в январе 1906 года.

Для него это был повторный брак. Поручители на свадьбе: Никита Федотович Корнешов, Андрей Васильевич Лунин, Алексей Николаевич Лунин, Степан Андреевич Лунин/ ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 48)


У дяди Васи сын Дмитрий жил на Большом селе.Позже дядя Митя Лунин женился на девушке из нашего села и с нашей улицы – Погорелкиной. Погорелкины жили на Старом селе,на стороне нашего дома, на теневой, а не на солнечной стороне, а рядом с ними жили Казанцевы. Жена дяди Мити – тетя Нюра. Ее маму звали Пелагея, тетя Поля, а еще с ними бабушка жила, старенькая, более 100 лет, Анна Васильевна.


(По архивным данным:

Анна Васильевна Егоркина (1864), дочь Василия Степановича / ГАРО, Фонд 627, опись 245, дело 272.

Никита Ефимович Погорелкин (1860), сын Ефима Яковлевича женился в 1882 году на Анне Васильевне Егоркиной (1864), дочери Василия Степановича / ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 5).


Тетя Поля Погорелкина работала поваром в колхозной бригаде, кормила нас всех, когда сенокос был или картошку копали, мы там обедали. Она всегда готовила обеды в колхозе. Ее дочь, Анна Степановна Погорелкина (1925), вышла замуж за Лунина Дмитрия Васильевича (1924). Жили они в Ерахтуре и работали на молокозаводе.

Мой папа был колхозник, воевал. Вместе со своим сыном Андреем освобождал Сталинград. Они не вместе воевали, а просто оба участвовали в Сталинградской битве. Потом папу отправили с 4 Украинским фронтом освобождать Крым.Они шли от Сталинграда до Крыма пешим ходом. И тащили на себе оружие, пулеметы и пушки.А Андрея перебросили на другой фронт. Он был снайпер по своей специальности, и вот его перебрасывали с одного фронта на другой. После Сталинградской битвы его перебросили на Курскую дугу, а потом на Западный фронт, и погиб он под Ельней.Отец рассказывал, как они в 1943 году вброд форсировали Сиваш: делали плоты, ставили на них пушки и вброд тащили на себе эти плоты, находясь по шею в воде. И потом они вышли из воды, все мокрые, а сушиться было негде. Это был апрель 1944 года. Их погрузили в телячьи вагоны и повезли в сторону Керчи. Задача перед ними стояла - освободить Керчь. Они проехали полпути и узнали, что Керчь уже освободила морская пехота. Поэтому их вернули назад, и они пошли дальше освобождать Европу. И так же, как Сиваш, мой папа переходил Днепр, на лодках и на плотах, и поэтому папа был очень простуженный. И после войны папа два раза болел крупозным воспалением легких и умер от туберкулеза в 1975 году.


Мы жили на улице Старое село. Там был родовой дом Луниных, напротив Якушевых. А рядом жила Хохлова Анисия Никитична.Она была партийная, коммунистка и курила, что было странно для наших людей, что женщина курит. Вместе с ней жила тетя Паша Хохлова (Лукашина), жена ее брата. Тетя Паша долго жила в Дубровке, лет до ста, пока не забрала ее к себе племянница Людмила, тети Нюры дочка, Смачкова, которая жила в Инякине. И она за ней смотрела все ее последние годы, а так как у нее самой был сахарный диабет, то Людмила тоже рано ушла из жизни. Хохлова Анисия и тетя Паша были очень хорошие и добрые люди, мы всегда с ними общались и помогали друг другу во всем.


Также напротив нас жила тетя Тоня Хохлова. Ее звали «Нос» потому, что у нее нос был большой. Антонина Степановна Хохлова была намного моложе моей мамы. Моя мама с 1904 года, а Тоня Хохлова где-то с 1915 года, наверно, так. Отец Тони - Степан Дмитриевич, а мать Анастасия Ивановна, тетя Настя. Они не родственники с Анисией Хохловой, а однофамильцы, хотя жили рядом. Вот такие у нас были соседи.

У нас был кирпичный большой дом, на котором была вывеска, что дом построен в 1905 году.Мой папа еще помнил, как строил этот дом его отец. Рядом с вывеской висел нарисованный топор. На каждом доме были таблички, на которых нарисованы: либо ведро, либо лопата, либо вилы или другие инструменты на случай пожара. То есть каждый житель знал, какой инструмент он должен взять, если нужно будет тушить пожар. Это была противопожарная работа сельского совета. Там работала целая семья Мишиных. Одна работала председателем сельсовета. А другая работала заведующей свинофермой. И самая младшая Прасковья Мишина была просто колхозница. Наталья Мишина завела такой порядок, чтобы весной обязательно нужно очистить от грязи и мусора после таяния снега дворовую площадь. Я не знаю, может, это и до нее было заведено. Мы все подметали, убирали перед 1 Мая. И ходила комиссия, проверяли, кто, как убрал территорию, наведен ли порядок во дворе перед домом.

Напротив нашего дома стояли два кирпичных амбара, но потом их разобрали. При мне их уже снесли. Сейчас этот дом продали, купили и перестроили. Теперь там москвичи живут.

Глава 2

Дедушка Филипп, мамин отец, служил у Голицыных и ему за это платили. За хорошую работу Голицыны его наделили землей. На этом участке земли, на Новом селе рядом со школой, дедушка построил на заработанные им деньги большой кирпичный дом. Крыша дома была покрыта жестью. Только богатые крестьяне могли строить дома из кирпичей и покрывать крышу жестью. Обычно у крестьян были деревянные дома, и крыши домов были покрыты соломой.

И вот стали организовывать колхозы. В Дубровку приехал первый председатель колхоза из двадцатипятитысячников по фамилии Шолок. Он привез с собой целую свиту из Питера. Была среди них и учительница Елизавета Филипповна, которая меня учила в школе. Она окончила институт благородных девиц. Жила она со своей матерью в начале улицы, напротив кладбища, там был маленький домик. Фамилия у нее была на букву Щ. Вместе с Шолоком приехала фельдшер – акушер, Варвара Афанасьевна, и она работала в богадельне, где был медпункт, и было отделение, где колхозные женщины рожали. Был с первым председателем и Сергей Пимонович Шушкин, землемер. Они, видимо, уже были давно знакомы. И как-то они так все вместе приехали.

Сергей Пимыч женился на Марии Васильевне Корнешовой (1908), сестре бабы Дуни и Ивана Васильевича Некрута. А у этого Пимыча не было ни дома, ни кола, ни двора. Мария ему родила двух сыновей: Александра и Альберта, а он с ней через пять лет разошелся.Александр и Альберт сейчас живут в городе Муроме. Работали оба на железной дороге машинистами. Сначала старший Альберт туда устроился, а потом к себе взял и Сашу.

Моего дедушку Филиппа объявили кулаком, так как он был зажиточный крестьянин, хорошо работал и был работящий. И его раскулачили, отобрали дом. И этот Пимыч вселился в дом нашего дедушки, привез из Ижевского (12 км от нас) женщину, тоже Марию Васильевну, и женился на ней. Она стала работать учительницей в Дубровской школе. И жили они в доме нашего дедушки, так как дом находился рядом со школой, и ей удобно было ходить на работу. Она была хромая, одна нога на протезе. От Пимыча у нее было двое детей.

Много раз дочери Филиппа Максимовича Лукашина писали в Верховный суд, что несправедливо обошлись с их отцом, что его объявили кулаком только за то, что он был богаче других. Верховный суд пересылал дело в местный суд. И ничего не менялось. И только после войны дочка Филиппа, Мария, каким-то образом смогла "достучаться" до Верховного суда, и нашего дедушку реабилитировали. Суд признал, что незаконно его объявили врагом народа, но сказали, что за давностью времени дом возвратить не могут. Дедушка был бондарем и везде ездил. Махачкала и Архангельск – вот его рабочие места, где он зарабатывал деньги. И в конце концов, он заработал себе пенсию, вернулся в Дубровку и купил часть дома. А этот Пимыч Шушкин продал дом дедушки и уехал к себе в Кронштадт, так как он был не местный, а из Кронштадта.

У деда Филиппа был брат, Игнат Максимович Лукашин, но дедушка с братом не дружил. Брат жил один в своем старом доме, пил и не очень хорошо жил с семьей. Мой дедушка Филипп был работящий, а его брат Игнат нигде не работал. За это мой дедушка его не любил, не уважал и не общался с ним. Позже семья от него ушла и построила новый дом, напротив школы, на краю оврага.Там жил его сын Алексей Игнатович, его жена – Раиса и мать Алексея, тетя Ганя. Жену Игната звали Агафья Ивановна, а коротко мы ее звали, баба Ганя. А жена Алексея, Раиса Ивановна, была дочерью Ивана Григорьевича Ульянкина.

Моя бабушка Люба рассказывала мне про свое венчание с дедом Филиппом. Перед свадьбой Филипп ходил свататься к ней, но она не хотела за него замуж выходить, не очень-то он ей нравился. Но ее родители ее заставили, потому что считали, что он положительный, деловой, работящий человек, и она как бы нехотя выходила за него замуж. После венчания перед ними постелили коврик. Была такая примета, кто первый наступит на этот коврик, тот будет хозяином в семье. И бабушка Люба была в обиде на деда Филиппа за то, что он ее опередил и первый наступил на коврик. Она не столько хотела быть властной или главенствующей в доме, сколько, просто, не хотела быть в подчинении.

Бабушка Люба, урожденная Нестеркина. Нестеркины это Луканины. Тоже большой род был в Дубровках. Тоже зажиточная семья была, богатенькая. Эта семья ездила, бондарничала, плотничала, зарабатывала деньги. Вот из какой семьи была моя бабушка. Раньше все наши крестьяне были мастеровые люди и все ездили на заработки. Когда появились слухи о революции, люди все заработанные деньги меняли на золотые монеты, потому что понимали, что эти бумажные деньги не будут ничего стоить. Естественно, что они эти золотые монеты прятали в горшки и закапывали. И если мой дед Филипп все заработанные деньги вкладывал в свой дом, который у него был большой, да еще два больших амбара, то семья наших Нестеркиных закопала такой же горшок с золотыми монетами рядом со своим домом. Бабушка Люба говорила, что ее брат Павел и отец их ездили в Астрахань, в Архангельск и там зарабатывали, меняли деньги на золотые монеты и складывали их в горшок, и этот горшок закопали, и кто его нашел неизвестно. Когда все умерли и разъехались, в доме оставалась только жена ее брата Наталья и бабушка Аграфена. Я помню похороны моей прабабушки, Аграфены Андреевны, матери бабушки Любы. Она умерла после войны, ей было 102 года. Похороны проходили в доме, где она жила. Большой деревянный дом Нестеркиных находился на Большом селе на самой середине улицы. Вот в этом доме она и умерла. Мы были еще маленькими, и после похорон в доме была всенощная вечером, и мы ходили на всенощную. Там была ее внучка, Мария Павловна Губанихина, со своей дочкой Ниной.

Когда бабушка Аграфена Андреевна умерла, в доме осталась одна только бабушка Наташа. Она была очень умная, и про себя никому ничего не рассказывала. Большая Наташа была женой Павла Михайловича, и моя бабушка Люба предполагала, что ее брат Павел рассказал своей жене о месте нахождения горшка с золотыми монетами, и считала, что Большая Наташа подобрала этот горшок. После смерти Натальи, дом, в котором она жила, достался Емельянову сыну – Александру Луканину, так как он был младший в семье. Я помню его отца, Емельяна Григорьевича Луканина, он ходил в лаптях и белых онучах. Но он принадлежал к другой линии Нестеркиных. Александр Емельянович стал жить в этом доме со своей семьей. Это уже был 1953 год, и мы пошли учиться в Инякино. И у него сын со мной в одном классе учился, и Александр уже тогда работал шофером в Инякинском МТС, и он этот дом разобрал и перевез в Инякино.

У мамы было две сестры и два брата. Братья жили на Кавказе, в Махачкале. Один брат женился, и у него там осталась семья. А второй брат мамы, дядя Андрей, погиб на войне. Его семья осталась жить в Луховицах, в Подмосковье.

Глава 3

На моей памяти в селе был пожар. Один мальчик поджег сам свой деревянный дом. И дом сгорел. В этом доме жили Пылаевы. Это от нас через два дома. И этот мальчик как бы игрался. А рядом был рыбацкий двор, кирпичное здание, там же была конюшня отдельной рыбацкой бригады. И на конюшне было сено, солома. И вот он где-то нашел спички и поджег это сено. А сгорел их дом, который находился рядом. Потом им колхоз выделил дом. Там была колхозная бригада, и там была конюшня. Не знаю, чей это дом был, но так как Пылаевым жить было негде, им отдали этот дом. И они жили там долго, пока не купили себе новый дом на Большом селе.

В то время гонения были на церковь, все священники разбежались, кто умер, кто в другой приход ушел, церковь была запрещена. Колхоз приобщил здание Дубровской церкви и сделал там склад, превратив его в зернохранилище, так как в церкви была крыша, поэтому дождь не мог намочить зерно. Там стояла веялка, на которой работала моя мама. Так как я была маленькой, она брала меня с собой на работу. Зерно свозили туда на лошадях, а мама сортировала это зерно. Я же в это время ходила и разглядывала картины и росписи на стенах. Фундамент церкви был кирпичный, а само здание деревянное. Мне казалось, что церковь была очень высокая, но может, мне так казалось, потому что я тогда была маленькая. Потом эту церковь, в конце концов, разломали, а ее золочеными фресками украсили сцену клуба. Это уже после войны было.

Церковные службы продолжались в большом деревенском доме у жительниц Дубровки, так называемых, мамашек. Иногда поп из Инякина приходил к Катковым и проводил там богослужения.

Я не знаю, родилась ли Груша Каткова зрячей, а уже потом потеряла зрение, но в деревне говорили, что Катковы были слепыми от рождения.

(По архивным данным:

Каткова Агриппина Ивановна (1892) / ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 6

Из документов Дубровского Волостного Правления/ ГАРО. Ф 34, опись 1, дело 548.

"М.В.Д. Дубровского Волостного правления Касимовского уезда Ряз. Губ. От Августа 28 дня 1899 г.

В Касимовскую Уездную Земскую Управу

Вследствие отношения от 18 августа сего года за № 2229 Дубровское Волостное Правление имеет честь уведомить Уездную Земскую Управу, что по Дубровской волости глухонемых, слепых и слабоумных детей нет.

Волостной старшина Дроздов

Волостной писарь Григорьев")

Поп из Инякина попросил одну нашу девушку, Раису Панферову, помогать по хозяйству Катковым. Раиса была молодой девчонкой, чуть постарше меня, но она была не совсем адекватная. Семья Панферовых жила очень бедно. Ее мать, Прасковья Ивановна, ходила побираться. Сына ее взяли на фронт. Жили они на Большом селе в самом последнем доме к реке. Дом был кирпичный, а потом он стоял такой разоренный, и стекла выбиты. И вот, Раиса у Катковых была в услужении, жила у них и помогала где-то воды принести, полы помыть. Впоследствии священник из Инякина взял Раису к себе в прислуги. В моем классе учился ее младший брат Мишка. Он окончил семилетку и куда-то уехал. В армию, наверно, взяли.

Я помню Анну Ивановну, двоюродную сестру Катковых, и Елисея Архиповича Когаковых. Голодно они жили. Несмотря на то, что дети присылали из Баку им консервы,  и яиц от кур у них было много, я видела, как Елисей Архипович, купив хлеб, начал его жадно есть прямо в магазине, и собирая крошки в руку,  приговаривал: «Хоть бы хлебушка немного поесть».

Отец мой был коммунистом, и моя мама уже тоже была не особо верующей, но в доме была икона. Мама молилась дома.

Практически, все мы, их дети, были некрещеные. Только меня бабушка Люба, вместе с моей двоюродной сестрой, решила окрестить. Я уже тогда была большая, 6 лет. И моей двоюродной сестре тоже было шесть лет. Она была маминой сестры дочка и жила у Лукашиных. И мы с ней росли вместе. Моя тетя Антонина, сестра матери, вышла замуж за Попова и жила в Рязани. Ее муж был на фронте, а у нее были в Рязани определенные сложности, и она отправила свою дочку в Дубровку к бабушке. Так многие делали.

Бабушка Люба пригласила попа из Инякина в один дом, в котором у нас тоже была молельня. Там жила тетя Надя, Надежда Андреевна Данькина. Она жила недалеко от школы и недалеко от нашей бабушки Любы. Они дружили друг с другом, и когда воду брали из одного колодца, то подолгу общались вместе. Данькина была верующей и позволяла у себя дома проводить богослужения. И вот она пригласила попа. В Инякине была действующая церковь, и там был поп, и он иногда приходил в наше село, которое считалось его приходом. Но в Инякино нужно было ехать 12 км, а ехать не на чем.

И этот поп пришел и крестил нас на дому. Крестных мы сами выбирали, кого хотели. Я назвала свою тетю Полю крестной, папину сестру. Пелагея Андреевна вышла замуж за Корешкова Ивана Ивановича. Он был первый коммунист в нашем селе.Еще у него брат был. Вот два брата Корешковых, самые первые активисты-коммунисты в Дубровках. И когда появились первые партячейки, и, вот, Пелагея вышла за Ивана замуж.У нее детей не было, и она меня очень любила. Я когда маленькая была, меня все взрослые любили. А крестным отцом я выбрала своего старшего брата Александра. Крестных не было, когда проходили крестины, мы их имена просто назвали священнику.

(По архивным данным:

Иван Иванович Корешков (1899), и Пелагея Андреевна Лунина (1900) поженились в мае 1917. Поручители: Василий и Петр Корнешовы, Василий Хохлов и Федор Михалев./ГАРО, фонд 627, опись 281, дело 110)

Кроме Пелагеи у отца еще был брат Максим. Максима Андреевича Лунина убили на фронте во время Великой Отечественной войны. Унас так говорили. А семья его: жена,Василиса Афанасьевна и дочка Клава, уже после войны переехала в Крым, в Ялту.

(По архивным данным:

Васса Афанасьевна (август 1888), дочь Афанасия Ивановича Урляпова /ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 5.)

Василиса Афанасьевна имела сестер в Акулове, а ее сестра, Акулина Афанасьевна, вышла замуж за Покалина в Дубровке.

Вообще, у дяди Максима было три дочери. Анна Максимовна работала няней в Махачкале. Про Анастасию ничего не знаю. Клавдия Максимовна по образованию учительница.Клава была старше меня, она с 1927 года. И очень любила меня и играла со мной в детстве.

У отца была еще сестра, Анюта. Замуж вышла за Сергея Тимофеевича Якушева.

(Якушев Сергей Тимофеевич (1888), сын Тимофея Васильевича. / ГАРО,Фонд 627, опись 281, дело 5)

(Якушев Петр Сергеевич (1912), сын Сергея Тимофеевича и Анны Андреевны, воентехник 2 ранга, командир авто - вз., убит в 1941 году. Захоронение: Мурманская обл. Полярный район, полуостров Рыбачий./ ГАРО, Фонд 627, опись 281, дело 77 иobd-memorial.ru).

У них было четыре дочери: Анна, Мария, Александра и Нина. Жили они в белом кирпичном доме на переулке, как ехать в поле, там поле и ферма, конюшня на углу переулка. Вот там они жили. После войны крымских татар выселили из Крыма, объявили вербовку и стали из России заселять колхозников в Северный Крым. Давали хорошие подъемные, обеспечивали жильем в колхозе, и папина сестра Анна со своим мужем дядей Сережей согласилась по вербовке с семьей переехать в Крым. Мария работала там дояркой в колхозе имени Чапаева, Александра была учительницей, Анна работала агрономом. Дети дяди Максима и тети Анны летом приезжали в Дубровку. Особенно, часто приезжала Александра. Потом они продали свой дом, рядом с которым жили Дадонкины. Иван Емельянович Дадонкин женился на Тамаре Тимакиной. Я дружила с Тамарой и не знаю, почему она вышла за него замуж. Он был на 8 лет старше ее. А она после 10 классов уже поступила в Сасово в торговый техникум, техникум советской торговли. И вдруг из Симферополя приезжает Иван, и дядя Саня захотел, чтобы Тамара за него вышла замуж. Он все организовал и выдал ее за Дадонкина, после чего они уехали в Симферополь. В 1958 году у них родился сын Сергей.

Сестра Ивана уже училась в Симферополе на агронома.Такая красавица была, приезжала как-то к нам. И их мать, тетя Паша, тоже продала свой дом и уехала в Крым. Я не знаю, к кому она уехала, к дочери или к сыну.

У отца еще была сестра, Евфимия Андреевна. Она вышла замуж за Николая Леонтьевича Корнешова и родила пятерых детей. Умерла молодой. Ее младший сын, Сергей, до сих пор в Москве живет. Ее дочь, Нюра, вышла замуж за Герасева и уехала из Дубровок. У нее дочь в Ростове-на-Дону живет, а сын в Москве. Вот я тоже не знаю, к кому она уехала, то ли к сыну, то ли к дочери.

Дочь Александра вышла замуж за Пылаева, дочь Люба вышла замуж за Покалина. Четвертая дочь, Екатерина, вышла замуж за Филиппа Лукашина, а он, вероятно, был сыном Игната Максимовича, но я точно не знаю. У Екатерины было два сына. Один из них, Володя, до сих пор сейчас в Москве живет, а другой Сашок, в чем-то провинился, и его, по-моему, за драку посадили в тюрьму. Он сидел, и его там убили. Оба брата роднились и дружили с тетей Прасковью и Анной Лукашиными. Поэтому, я думаю, что они были от их брата. Не знаю.

Брат папы, Владимир Андреевич Лунин, построил дом на Старом селе. Он умер, а тетя Таня, его жена, еще долго жила в этом доме и к нам часто приходила за помощью, и отец во всем ей помогал. Я помню, когда дядя Володя умер. Это было после войны, в 1946 или в 1947 году. Перед этим он долго болел. Помню поминки в их доме. Их дом был большой деревянный на высоком фундаменте, очень красивый дом. Не знаю, продала ли этот дом Мария. У тети Тани и дяди Владимира была единственная дочка Мария, котораяувезла тетю Таню в город Глазов в Удмуртию.

  1. Першукова (Лунина) Мария Владимировна (1914), дочь Владимира Андреевича Лунина/ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 93

Мария Владимировна была замужем за Тимошкиным, за братом тети Мани Тимакиной, жены дяди Вани Тимакина. Их настоящая фамилия Першуковы, а уличная фамилия Тимошкины. Мать тети Мани Тимакиной, бабушка Фима, тоже была Тимошкина, и Марию звали Тимошкина. Видимо, это была деревенская фамилия Першуковых. У Петра Павловича Першукова и Марии Владимировны были две дочки: Лидия (1935) и Капитолина (1938). Они уехали в город Глазов и работали там на оборонном заводе. Там они хорошие деньги зарабатывали, и тетя Маруся приезжала к тете Тане и всегда приходила к нам. Всегда роднилась с нами, и Капитолина к нам приходила. Она всего лишь на год была старше меня, и мы с ней на танцы вместе ходили.

Как-то она приехали поздним летом. Рано вечерело, и ночи стояли темные. Освещения на улице не было, но как всегда люди ночью ходили, в молодости зрение хорошее, и тропинку видели при свете звезд. В клубе уже были зажжены керосиновые лампы. Там работала уборщица, которая мыла полы и она же заправляла лампы керосином для освещения клуба вечером. Клуб находился в бывшем барском доме. После революции у Голицыных все забрали, и стало это колхозным имуществом. Зимняя резиденция князей Голицыных располагалась в большом деревянном доме с верандой. Позже здесь был детский садик и детская площадка, а в летней резиденции в большом зале организовали клуб, а в зале поменьше - библиотеку. Летняя резиденция представляла собой большое каменное здание с большими окнами и деревянными полами. В большом зале стояли длинные скамейки, стульев не было. Музыка обеспечивалась местными гармонистами, приходили с гармошкой и играли. Туда же приезжала кинопередвижка и показывала нам фильмы. И когда приезжала кинопередвижка, то киномеханик включал радиолу. И были танцы под радиолу. И мы танцевали. Естественно, были ухажеры, были кавалеры.Так что мы весело жили.

Я вышла замуж в 1965 году и уехала из Дубровки. Мой муж из Можайска Московской области, а учился в нашем Рязанском училище. Мы уехали с ним в Севастополь, и часто приезжали в Дубровку в отпуск.

Глава 4

В Дубровке жили Ульянкины.В большом кирпичном доме на Большом селе, четвертый дом от реки, жила тетя Настя Ульянкина. Моя мама с ней дружила, ходила к ней. Она была высокая. Наши родители росли вместе, ходили на вечеринки, посиделки, игрища. Молодежь так развлекалась, клуба не было, а были частные посиделки у кого-нибудь дома. На одних из таких посиделок познакомились мои родители, поженились, когда моей маме было 16 лет, а папа был на два года старше ее. К тете Насте Ульянкиной родственники каждое лето приезжали из Баку: сестра ее и дети ее. Племянник Володька, высокий, и Любаша. Любаша играла на аккордеоне, веселая такая была девчонка, высокая.

У тети Раи, жены Алексея Игнатовича Лукашина, была сестра, Вера Ивановна Ульянкина, дочь Ивана Григорьевича. Она вышла замуж за Корнешова Володю, который утонул в реке и оставил ей двух маленьких деток, двух мальчиков. Владимир Петрович Корнешов, по прозвищу Карась, был приблизительно 1922 года рождения. Вместе с женой они часто ездили за Оку за ягодами. И в этот раз всей семьей на лодке они поплыли на ту сторону реки рвать шиповник. Когда нужно было обратно возвращаться домой, то обнаружилось, что лодку кто-то угнал к другому берегу. Владимир разделся и поплыл за этой лодкой, чтобы потом на ней перевезти свою семью. И вот он доплыл до самого глубокого места, которое называется «Черный Яр». Там река резко поворачивает, образуя водовороты и, так называемые, « крутячки». Быстрое течение несет прямо к водовороту, в который попал Владимир, и его затянуло на дно. Прямо на глазах у жены и детей он утонул. После его смерти Вера работала в колхозе и одна воспитывала сыновей. У нее такие хорошенькие дети были. Старший мальчик Евгений, такой красивый был, просто красавчик. Он учился с моей сестрой в одном классе.

Иван Григорьевич Ульянкин был отцом и Раи и Веры. И еще у него был сын Анатолий и дочь Таисия. Жена Ивана Григорьевича, Анна Владимировна, рано умерла. Когда он вернулся с фронта без ноги, будучи инвалидом, ходил на деревянной ноге, то женился второй раз на тете Поле, не из нашего села, он ее откуда-то привез. И уже после войны у них родился сын Вовка, Владимир Ульянкин, по прозвищу Карась. Тоже учился вместе с моей сестрой в одном классе.У всех членов их семьи было прозвище «Карась». Так их и звали «Семья карасей», а почему – не знаю. У Ивана Григорьевича Ульянкина был еще брат Андрей Григорьевич Ульянкин, а кто был их отец - я тоже не знаю.

Был еще в Дубровках Григорий Григорьевич Ульянкин. У него жена – Прасковья Нестеркина. С их сыном Геннадием я вместе училась. Помню его сестер Клару и Таисию. Таисия тоже такая красавица была необыкновенная.

В селе жил Иван Григорьевич Ульянкин, а еще в селе жил Иван Григорьевич Якушев. Тетя Саша Якушева напротив нас жила, тоже очень добрая хорошая женщина была. Она просто была знахарка, знала травы разные, а раньше это считалось колдовством. Ее муж, Иван Григорьевич, рано умер. И тетя Саша жила с семьей своего сына, Василия Ивановича Якушева. Его жена тоже рано умерла и оставила трех девочек. И бабушка Саша одна воспитывала трех своих внучек: Валю, Александру и Антонину, так как дядя Вася был на фронте. Когда бабушка Саша умерла после войны, то ее дочка, тетя Оля Корнешова, похоронила ее и перешла со своим мужем Федором жить в ее дом, кирпичный, на солнечной стороне, который хорошо сохранился. Но сначала умер сын бабушки Саши, Василий Иванович Якушев, Умер неожиданно от инфаркта, упал на улице и умер.

После войны люди стали разъезжаться из Дубровки кто куда. Жили плохо, село разорялось, колхоз пришел в запустение, так как все растащили во время войны. За трудодни ничего не платили. Люди убегали из колхоза в поисках лучшей жизни. Когда Шолок организовал колхоз, колхоз был рентабельный, люди охотно работали там, и им хорошо платили за трудодни. Мой дед Филипп Лукашин не хотел вступать в колхоз потому, что нужно было делиться своим нажитым добром, отдать корову и лошадей, а он не хотел этого, и поэтому был против колхоза. Но люди, которые вступили в колхоз, сначала были довольны работой там.

«Шолок привез с собой двигатель и в барской конюшне организовал электростанцию. Установил столбы, провел свет, и в домах Дубровки уже в 30-е годы появилось освещение. Потом председатель Шолок куда-то делся еще до войны. Куда он исчез, никто не знает. Он еврей, по-видимому, был. А евреев в то время истребляли, и он исчез, и ни слуха и ни духа о нем не было», – так думала и говорила мне мама.

« Потом стали приезжать другие председатели, стали присылать своих блатных из райкомов, они приедут, дом построят, наживутся и через два года уезжают к себе домой и с собой дома увозили».

Вообще, при помощи всех этих новых председателей колхоз уже во время войны разорился. Людям за работу не платили, а ставили только галочки за трудодни. Поэтому люди убегали из колхоза кто куда мог. Одна единственная, Мишина Наталья Андреевна, председатель сельсовета, только она одна и работала до конца войны.

(Протокол № 17

Заседания Дубровского сельисполкома Шиловского района Рязанской области от 6 августа 1943 года…….

Актив села – 15 человек.

Председатель Мишина Н.А. Секретарь Марсова Т.С.

Повестка дня:

  1. Постановление Рязанского Обкома ВКПб и Облисполкома от 27 июля 43 года о проведении сева озимых культур.
  2. О выполнении плана дроволесозаготовок на август месяц 1943 года.
  3. Утверждение хлебных списков по снабжению населения на сентябрь месяц 1943 г.
  4. О выполнении госзернопоставок за 1943 год.

Слушали:

  1. О постановлении Рязанского Обкома ВКПб и Облисполкома от 27 июля 43 года о проведении сева озимых культур докладывает председатель сельисполкома т. Мишина.

Сельисполком решил: В соответствии с постановлением Бюро райкома ВКПб и Райисполкома от 31 июля 1943 года в целях своевременного и высококачественного проведения осеннего сева в колхозах и обеспечения получения высокого урожая озимых культур в 1943 году сельисполком обязывает председателей колхозов «Борьба» тов. Журина и «Победы» тов. Акимцова приступить к севу озимой пшеницы и ржи не позднее 10 августа и полностью закончить сев озимых культур за август 1943 года по колхозу «Борьба» на площади 432 га, по колхозу «Победа» 140 га………..

Сельисполком требует от председателей колхозов т. Журина и т. Акимцова осенний сев провести на высоком агротехническом уровне, используя полностью рядовые сеялки, не допуская простоя таковых. Для поверки готовности сеялок к севу создать комиссию в составе председателя с/совета т. Мишину, пред. колхоза Журина, агронома Лапина, по колхозу «Победа» предс. колхоза т. Акимцова, агронома …, депутата сельисполкома т. Левина в 2-дневный срок произвести осмотр и оформить актом.

Предложить председателям колхозов т. Журину и Акимцову не позднее трех дней после окончания работ принимать сев от бригадиров с составлением акта, в котором указывать качество выполненной работы. В случае выявления снижения норм…в плохой предпосевной обработке почвы или заделки семян виновных привлекать к ответственности…..

Слушали:

Утверждение хлебных списков по снабжению населения на сентябрь месяц 1943 г. Докладывает председатель сельисполкома т. Мишина

Сельисполком решил: Утвердить хлебные списки на снабжение населения на сентябрь месяц 1943 г. Рабочих 44. Служащих 13. Эвакуированных 108. Иждивенцев 79. Детей до 12 лет – 25. Всего 263 человека.

Слушали:

О выполнении госзернопоставок докладывает председатель сельисполкома т. Мишина.

Сельисполком решил:

Обязать председателей колхозов т. Журина, т. Акимцова немедленно приступить к выполнению зернопоставок государству и натуроплаты для быстрейшей сдачи организовать 8 августа 1943 года красные обозы по колхозу «Борьба» и «Победа».

Протокол № 18

Заседания Дубровского исполкома Шиловского района Рязанской области от 27 августа 1943 года.

Присутствовали члены исполкома: Мирасова, Акимцов, Корнешова, Корешкова, и.о. председателя сельсовета Мишина, секретарь Марсова. Актив 14 человек.

Порядок дня:

  1. О мобилизации в Свердловскую область.
  2. Об утверждении хлебных списков на октябрь месяц 1943 года.

Слушали:

О мобилизации людей в Свердловскую область. Докладывают председатели колхозов « Борьба» т. Харьков и «Победа» т. Акимцов.

Решили: Сельисполком решил послать в Свердловскую область по колхозу «Борьба» Чагину Веру Петровну, по колхозу « Победа» Лунину Наталью Григорьевну………

Протокол № 15

Сессии Дубровского с/совета Депутатов Трудящихся Шиловского района Рязанской области от 20 сентября 1943 года.

Председатель сессии Мишина

Присутствовали:

Всего имеется депутатов 13, из них выбыло 5, должно явиться 8. Явилось 5: Покалина Л.С., Якушева Л.А., Корешкова А.С., Левин Кор. Е., Корнешов А.В. Не явилось по уважительным причинам – 2: Корнешова Ф.П. и Мирасова А.А.

Присутствовало актива 23 человека.

Порядок дня:

О ходе заготовок сельхозпродуктов государству.

Слушали:

О ходе заготовок сельхозпродуктов государству докладывают председатели колхозов т. Харьков и Зоткин.

Выступления:

Якушева: Своими отчетами о сдаче продуктов государству председатели колхозов сессию не радуют. Зерно, молоко государству полностью не сданы, а к сдаче сена совершенно не приступали. С картошкой тоже дело тяжелое. Особенно беспокоит транспорт…. Надо просить районные организации, чтобы государственную картошку приняли на месте. К сушке картофеля также немедленно надо приступить.

Хохлова А.Н.: Уборке огородных культур тормозит транспорт. План сдачи государству овощей полностью не выполнен. Я прошу сессию Депутатов Трудящихся помочь мне в тягловой силе. Несмотря на то, что тягловой силы у нас не хватает, она используется не полностью. Часть лошадей из табуна угоняются другими колхозами, и там на них работают…..

Решили:

Заслушав о ходе заготовок сельхозпродуктов государству по колхозам « Борьба» и «Победа» председателей т.т. Харькова и Зоткина сессия сельисполкома отмечает, что ход заготовок проходит неудовлетворительно. По колхозу «Борьба» зернопоставки из плана 115 тонн выполнено 82 тонны. По картофелю поставкам по плану 73685, ни грамма не выполнено. По молоку из плана 862 центнера выполнено 444. Яиц из плана 18160 выполнено 9606 ш. По овощам: капусты из плана 896 к выполнению не преступлено. Лук-репка из плана 239 выполнено только 49 ц. и ряд других овощей не выполнено.

По колхозу «Победа» госзернопоставки из плана 73 тонны выполнено 37 тонн. Картофеля поставки - не выполнено ни килограмма. По овощам: помидор из плана 39 ц. выполнено 24 ц. Совершенно не приступали к сушке по обоим колхозам. Такое положение в дальнейшем терпимо быть не может.

Сессия исполкома решила:

  1. Учитывая, что сдаваемые госпоставки предназначаются в основном для снабжения Красной Армии и оборонных нужд страны предложить председателям колхозов «Борьба» т. Харькову и «Победа» Зоткину выполнить …все поставки…)/ГАРО. Фонд Р-4963, опись1, дело 5)

Сестра Натальи Мишиной, Анастасия Андреевна, была заведующей свинофермой. Каждый день она ходила на работу по нашей улице, всегда проходила наш дом, потому, что в конце улицы был свинарник между Старой и Большой улицами. Там же был и овчарник. Там были такие дворы, специально построенные, где были свинарник и овчарник, и эти дворы сразу выходили в зеленые луга.

Глава 5

Мой отец после войны работал в рыболовецкой бригаде. Вместе с ним работал дядя Петя Корнешов и дядя Вася Казанцев. Помимо мужчин в бригаде работали женщины: Нюра Каткова, тетя Дуся Щербакова. Нина Щербакова тоже там работала, она вышла замуж за Герасима. Я не помню его фамилию. Он жил в последнем доме, как идти в Акулово. У него жена умерла, и Нина вышла за него замуж. Потом рыболовецкой бригады не стало. Она стала нерентабельной. Рыба перестала ловиться. И бригаду сократили, и те, кто работал в этой бригаде стали работать в других бригадах, работающих в поле.

Склеп разорили во время войны. А узнали про этот склеп вот как. Захоронение было в парке. Там была липовая аллея, и в одном месте была посажена сирень. О том, что под сиренью находится могила, никто не знал. Она как бы там была спрятана. А так как парк разгородили, то там гуляла скотина, паслась в парке, и однажды пропал ягненок. Его искали, искали и обнаружили в большой норе, так как он очень кричал. Видимо, ягненок, прыгал, прыгал и провалился в склеп. Таким образом, обнаружили это захоронение.

Раньше, когда хоронили господ, то клали в гроб к ним оружие. И вот кто-то об этом знал и вскрыл этот склеп. Этот кто-то знал и о месте нахождения могилы. Ну, вообще, разговоры шли, что это кто-то иногородний приезжал из родственников Голицыных и вскрыл склеп. И было предположение, что этот кто-то из дальних родственников Голицыных приехал именно за шашками, сделанных из золота, серебра и других драгоценных металлов. Во время войны родственник тайно приехал и забрал все. После вскрытия образовалась дыра, которую наспех засыпали. Поэтому туда провалился ягненок. Но это были домыслы людские.Все лазили в этот склеп, и мы тоже, будучи детьми, с девчонками - подружками полезли туда. Нам было интересно, что там такое. Так как земля сверху осыпалась, то образовалась насыпь, по которой мы спустились вниз. Это было небольшое подземное помещение приблизительно 2х2 метра. Вот такого размера, примерно, как подпол в деревенских избах. Стены и потолок склепа был сделаны из обыкновенного большого пиленого камня, из такого, как строят дома. Наверху к камням были приделаны металлические цепи. Видимо, на этих цепях висел гроб, но от него лишь остались деревянные обломки и клочья парчовой ткани, которой, наверно, был обит гроб. Одним словом, мы видели только цепи, на которых был гроб подвешен. Гроба не было, а были только деревянные осколки от гроба и парчовые лохмотья. Драгоценная ткань. Там все прогнило уже.

Из детства я помню, как был сильный ураган, и он снес у нас соломенную крышу с хозяйственного домика, где жили ягнята и корова. И так у нас этот дом стоял без крыши, и однажды туда забрались волки. Корову они не тронули, так как она всегда могла защититься копытами и рогами, а вот ягнят всех волки порезали. Утащить они их с собой не могли, а, просто, порезали и убежали. И только, когда папа вернулся с фронта, он снова сделал крышу.

Так как моя мама во время войны была бакенщицей, нам выделили лодку. Когда мне было лет семь, я одна садилась в лодку и гребла веслами на другой берег Оки. Там я знала места, где растет клубника. На берегу я привязывала лодку и шла за ягодами, наберу их и возвращаюсь домой. Я ничего не боялась, так как у нас был паромщик дядя Володя Урляпов, и если бы мне потребовалась помощь, я бы крикнула ему, и он бы забрал меня.

В школе мы учились в две смены. Утром уроки начинались при керосиновых лампах, и когда учились во вторую смену, тоже при керосиновых лампах, так как уроки были до 8 часов вечера. Одна лампа висела на весь класс. И печное отопление, печку топила уборщица. У нас были учителя – Вера Григорьевна Корнешова, в девичестве Ванина. Она немецкий язык у нас преподавала, жила на нашей улице. Потом замуж вышла за фельдшера Корнешова Петра Павловича. Петр Павлович был братом Федора Павловича Корнешова. В школе я занималась в кружке художественной самодеятельности при клубе. Ходила на репетиции и на танцы. У нас была зав. клубом жена председателя сельсовета Кузнецова Володи из Акулова. Володя был председателем сельсовета после Мишиной Натальи Андреевны. А после него сократили эту должность. И сельсовет перевели в Тырново. Летом мы работали в колхозе. Бригадиром на сенокосе у нас был дядя Ваня Тимакин. Хороший человек, а его сын Сергей учился со мной в одном классе.

В Дубровкой школе мы окончили 7 классов, и тут в Инякине открыли десятилетку, и мы всем классом пошли учиться в Инякино. После десятилетки я поступила в культпросветучилище в городе Шацке и в 1958 году получила направление на работу в село Терехово, это недалеко от нас, за Тырновым. Проработала я там один год и ушла оттуда потому, что зарплата зав. клубом была очень маленькая, всего 360 рублей. После хрущевской реформы денег это было 36 рублей. Самая низкая зарплата, и на нее невозможно было прожить.

У моего брата Саши в Шилове в «Главмолоко» была знакомая, и он через нее устроил меня на курсы лаборантов и мастеров. Мой брат Александр с войны пришел без ноги. Инвалид войны. Оторвало «лапу» ему, и ходил он на протезе. После войны он окончил фельдшерско-акушерскую школу в Рязани. Работал фельдшером в Ерахтуре, а потом его направили на краткосрочные курсы учиться на врача – рентгенолога.

Я училась на курсах в Шилово, а жила у Евфимии Михайловны Луниной. Аким Михайлович Лунин был нашим соседом в Дубровке, и моя мама договорилась с ним, чтобы я временно пожила у его сестры Фимы в Шилове. Аким Михайлович был уже в то время совсем старенький, а его жена Акулина Терентьевна всегда меня очень любила. У нее был только один сын, а она всегда хотела девочку, и вот она меня к себе часто приглашала в гости. Акулина была из Акулова, умерла позже дяди Акима. А у Акима Михайловича была еще сестра, Фима Михайловна. Она жила и работала в Шилове в райкоме партии. Вместе с братьями Корешковыми она была первой коммунисткой в Дубровке. В Шилове она жила в бараке, у нее там была комната. Раньше всем райкомовским в Шилове давали комнаты в бараке, как общежитие. Она жила одна, была одинокой женщиной, детей не было. Евфимия Михайловна, как и все райкомовские работники, каждый год получала путевки в санатории. Она постоянно ездила отдыхать и любила везде фотографироваться. У Евфимии Михайловны было много фотографий из этих санаториев. Всю жизнь она так и прожила в комнате в бараке, которую ей дали после революции. Там же она и умерла.

У Евфимии Михайловны я жила всего одно лето, пока училась на курсах в Шилове. Потом меня отослали в Рязань, где я и окончила курсы. Меня направили работать лаборантом на молокозавод в Красном Холме в Путятинском районе.

(Родословная Лунина Акима Михайловича /ГАРО. Фонд 627, опись 245 и 261, дела 5, 196, 68, 224,17, 10.

  1. Аким Михайлович Лунин (октябрь 1882), сын Михаила Григорьева Лунина, срочного крестьянина князя Голицына
  2. Михаил Григорьев Лунин (май 1852), сын Григория Антонова, крестьянина села Дубровок княгини Голицыной. Его крестные Стефанида Антонова (Лунина) и Емельян Григорьев Лунин
  3. Григорий Антонов Лунин (январь 1827) , сын Антона Никифорова, крестьянина села Дубровок князя Василия Сергеевича Голицына
  4. Антон Никифоров Лунин (декабрь 1787-1857), сын Никифора Матвеева, крестьянина госпожи Карповой.
  5. Никифор Матвеев Лунин 15 лет, крестьянин господина Бестужева и Акилина Назарова 16 лет. Год свадьбы январь 1777

Лунины всегда проживали на Старом селе. Из метрических книг видно, что крестьянин господина Бестужева Никифор Матвеев Лунин в 1786 году становится крестьянином господина Карпова. Старое село до Карпова принадлежало Бестужевым).

Как-то, будучи на каникулах в Дубровке, я встретилась в парке со свой подругой Валей Самсоновой, со своей одноклассницей. Она тогда уже училась в Касимове на ювелира и шла к своим дедушке и бабушке, которые проживали в Марьиной деревне. Марьина деревня – это улица, прилегающая к Старому селу. Валя пригласила меня пойти с ней, а так как я гуляла, и мне все равно было куда идти, я согласилась. Павел Петрович Самсонов и его жена Васса Михайловна жили напротив Тимакиных. Это были очень добрые, хорошие, приветливые на редкость люди. Всю жизнь они прожили в Дубровке и умерли в этом доме. Их сын Иван Павлович Самсонов – летчик, погиб во время войны. А его дочка Валя и ее брат Анатолий жили со своей матерью, тетей Нюрой Филиной. Филина – это ее девичья фамилия. Анна Семеновна и дети получали пособие от военкомата за погибшего мужа и отца. С Валей мы учились 7 классов, а потом разъехались. Валентина вышла замуж за своего однокурсника, и они уехали в город Златоуст на Урале. Ее брат Анатолий учился в Севастополе, военный моряк.

Мы каждый год ездили с семьей в отпуск в Дубровку. В последнее время уже неинтересно было ездить туда. Там все так изменилось, все по - другому стало. Колхоза уже не было, все люди поразбежались, поразъехались, редко, кого встретишь из знакомых или одноклассников. Мой брат Василий жил в Шилове, работал на автокране в «Мосотряде». Дом, который построил мой брат Саша в Дубровке, его дочь Наташа продала. И когда мы в последний раз с семьей приехали в Дубровку, то обратно мы еле-еле оттуда уехали. Мой сын уже в то время был курсантом военного училища, и был в отпуске с нами. Когда мы собрались уезжать, узнали, что сообщение нарушилось. Только автобус ходил из Шилова к нам. Раньше катер ходил, а после развала колхоза катер не стал ходить. Нерентабельно было, мало пассажиров, и хотя эти катера уже приватизировали, но даже частным образом они не ходили. Не выгодно было людей возить, только топливо жгли. Мы испугались, что наш сын опоздает и вовремя не вернется из отпуска. Наша сваха Гришанкина работала начальником почты и почтовой машиной отправила нас в Шилово. Мы ехали в открытой кибитке вместе с почтой, хотя это не разрешается. А сваха она нам была потому, что ее сын Гришанкин женился на моей племяннице, дочери моего брата Саши, Наталье, а потом разбился на машине. Отец его был директором школы, а мама была начальником почты, и мы еле- еле уехали из Дубровки, и я сказала: «Больше я сюда никогда не поеду».

Крестьянская родословная села Дубровка в воспоминаниях Сухоручкиной Антонины Сергеевны

Глава 1

Я помню, как в 1941 году, уже война началась, мы с сестрой и бабушкой Фимой были дома. К нам зашла председатель сельсовета Наталья Мишина и бабушке говорит с надрывом: « Давай косу». Мишина часто ходила по домам и требовала различные сельскохозяйственные инструменты и не возвращала их. В то время люди были пугливые, и у них можно было что угодно отобрать, законов никаких не было. Люди еще помнили, как раскулачивали и отбирали имущество. Бабушка Фима, расставив руки, сказала: « С места не сойду. Вон пошла». И выгнала Мишину из дома. Что для крестьянина была коса? Это жизнь, это возможность заготовить сено. Многие люди, у кого были коровы, берегли косы и припрятывали их.

Семья Мишиных в селе была самая неуважаемая. Над ними никто не издевался, но когда началось раскулачивание, они были в первых рядах. Две сестры, Прасковья и Полина, участия в этом не принимали. Полина вышла замуж и уехала в Москву. А вот Наталья и Анастасия были коммунистками. Анастасия Андреевна была препартийная до невозможности. Одним словом, эти две сестры были активными участниками раскулачивания. А село там, раскулачивать – то было некого. Кого там раскулачивать- то было? Вот моя покойница мама рассказывала:

"На активе Мишины наметят кого-то раскулачить и направляют посыльную к ним в дом сообщить об этом. Идет посыльная и кричит: «Федосья, нынце тебя раскулацивать будем». В Дубровке вместо «ч» произносили «ц». Актив заседал в конторе. Когда в село въезжаешь, на левой стороне, как ехать в Акулово стоит большой кирпичный дом. Он и сейчас жив этот кирпичный дом. Его разделили на две квартиры, а раньше там было три квартиры. Там был сельсовет. Там было управление колхоза. Вероятно, там же и было волостное правление.

(По архивным данным, сестры Мишины родились в семье Андрея Ивановича Мишина из Дубровки и Евдокии Петровны Молодцевой из Акулова. Фамилии Земцев, Тепцев и Молодцев, упоминаемые в метрических книгах, в 20 веке стали звучать и писаться как Земцов, Тепцов и Молодцов. Дядя сестер, Михаил Петрович Молодцев, проживал в Акулове).

Примечание:

  1. Мишина (Молодцева) Евдокия Петровна (1873), дочь Петра Зотиковича/ ГАРО.Фонд 627. Опись 245, дело 325
  2. Молодцев Михаил Петрович (1870), сын Петра Зотиковича/ ГАРО.Фонд 627. Опись 245, дело 309

Глава 2

До 1940 года в здании богадельни был роддом. И все дубровские роженицы рожали там. Там же с сестрой родились и мы. Фельдшера звали Аким Сергеевич. Он жил на Поповке с сестрой и ее мужем- летчиком. В роддоме работал еще один фельдшер и акушерка. Вообще, на моей памяти, три фельдшера, которые работали в богадельне. Был еще фельдшер Лунин Александр Иванович.

Богадельню построили в 19 веке при церкви. Там жили нищие и болезные люди, за которыми некому было ухаживать. На чьи деньги содержалась богадельня, я не знаю, возможно, ее содержали Голицыны или церковь. Как раньше строили, можно судить, даже по зданию богадельни, которое и в разрушенном состоянии, выглядело как маленький екатерининский дворец. Там такие большие помещения, огроменные окна на север и на юг, полукруглые рамы.

Перед войной роддом в богадельне закрыли, а туда поселили рабочих совхоза, у которых не было жилья. Там было пять квартир. В одной квартире оставили медпункт. Была акушерка, но рожали уже дубровчанки в Тырновской участковой больнице, где было несколько палат. Там был стационар, там был врач, и была акушерка. Добирались туда на лошади, иногда на тракторе, позже после войны появились машины-полуторки, но это была редкость. Тырновская больница обслуживала, кроме Дубровки, Акулово, Полтавку, Елизаветинку, Тырново, Инякино, и может быть, Крыловки - лесные деревушки. Я тоже рожала в 1962 году в Тырновской больнице, хотя в это время уже училась в Москве, вышла замуж и жила в студенческом общежитии. Моя мама считала, что мой ребенок должен жить с бабушками, а не в общежитии.

Позже медпункт переместили из богадельни в Дубровскую школу, где он занимал одну комнату, один класс. Туда ходили на прием к фельдшерице, которая там же и жила, в школе. Так как после войны много домов в Дубровке опустело, те, кто жили в богадельне, покинули свое жилище и переместились в свободные дома, где отсутствовали жители. Все-таки богадельня находилась на кладбище, жить там было некомфортно, огородов не было. Хотя раньше были рады и этому жилью. После того, как Дубровский сельсовет упразднили и объединили с Тырновским, Тырновская администрация и решала, кому там жить.

Фото Панина Сергея Александровича:

1. Церковь Святого Николая Чудотворца в Дубровке, рядом кирпичное здание богадельни. 2014 год.

2. Николаевская церковь в Дубровке. 2017 год.

Глава 3

Моя свекровь, Анастасия Ивановна Сухоручкина, в девичестве Пчелинцева, была верующим человеком, ходила из Дубровки пешком в Оптину пустынь и хотела уйти в монастырь. Но ее мать, Мария Ивановна, запретила дочери стать монашкой и настояла, чтобы она вышла замуж. Ее свадьба с Николаем Ивановичем Сухоручкиным состоялась в 1928 году. Но венчались они уже не в Дубровской церкви, а в Свинчусе. Поэтому, я думаю, что церковь в Дубровке закрыли в 1928 году, после чего ее разрушили.

В этот последний год, когда церковь работала, все иконы безбожники, так называемые, повезли сжигать на ферму. И вот, когда я была председателем приходского совета и церковь уже снова стала функционировать, то пришло три иконы, ранее находившиеся в Никольской церкви. Это икона Александра Невского. Ее из Полтавки принесла Эмма Васильевна. Когда везли сжигать иконы, икона Александра Невского упала и старушка подобрала и сберегла ее. Икону, конечно, тоже подпортили. Она была полукруглой сверху, зачем-то отпилили этот полукруг, видимо, он мешал кому-то. Лида Егоркина, она не дубровская, но вышла замуж и стала дубровской. Она принесла икону Рождества Пресвятой Богородицы, икона изготовлена на мягком материале и была позолочена. А также фрагмент от царских ворот от алтарной части «Тайной вечери», небольшой фрагмент, но настоящий.

Не помню, в каком году церковь в конце 18 века сгорела, и вместо нее построили деревянную церковь с кирпичной колокольней. Высокая колокольня с очень большим колоколом была построена впритык со зданием церкви. Колокольню разобрали на кирпичи, колокол разбили. Куда пропал колокол, никто не знает, это все исчезло. Церковь разобрали по бревнышку и построили из нее столовую и контору в Инякинском МТС. Но я это не видела. Я еще не родилась, когда все разорили.

В Дубровках было всего две церкви. На кладбище была сельская, а в парке была Голицынская, домовая церковь, куда крестьяне не ходили.

Информация из книги Добролюбова И. В. «Историко-статистическое описание церквей и монастырей Рязанской епархии, ныне существующих и упраздненных... .» 1891. том 4. стр. 182-183.

« В 1783 году Никольская церковь сгорела; согласно просьбе кн. Голицына и других прихожан, дана была благословенная грамота на построение, вместо сгоревшей, вновь каменной церкви на более удобном месте. В июле 1784 года тот же Голицын в прошении своем прописывал «… вместо каменной построить деревянную церковь, на том же месте, на котором и каменную воздвигнуть благословения просили, а именно - от прежней сгоревшей церкви погоста расстоянием на 462 сажени в храмонаименование «Рождества Пресвятой Богородицы»…Голицын «берется строить церковь на свой собственный кошт (счет)», ….которая, и освящена была в 1790 году. … В 1850 году Богородицерождественская церковь значилась домовою…..Существующая ныне в с. Дубровках Николаевская церковь построена в 1792 году….».


(По архивным данным, церковь Рождества Пресвятой Богородицы начала функционировать с 1791 года, и в ней крестили, венчали и отпевали Голицынских крестьян /ГАРО.Фонд 627, опись 245, дело 22)

(По архивным данным, метрические книги велись с 1783-1789 годы. По ним видно, что Николаевская церковь в эти годы работала непрерывно. Там служили в разное время: иерей Иван Лаврентьев, иерей Степан Никитин и иерей Федор Яковлев. /ГАРО.Фонд 627, опись 245, дела 15-20 за 1783-1789 годы)


Кроме этого, Голицыны построили церковь в Наследничьем. Это от Дубровки километров пятнадцать. Кстати сейчас там церковь отреставрировали, там нет куполов, просто, сделали крышу, колокольня сохранилась. По - моему, рязанская церковь шефствует над этим поселением и церковью. Там же поселились не один, а несколько священников. Купили дома и живут там.


Мой прадед, Никита Кузьмич Губанихин, был старостой церкви лет десять. В 1914 году его утвердили, и есть об этом какие-то исторические документы. Церковь при нем процветала. Все иконы и образа были золоченые. Алтарная часть была деревянной, может, архитектурно не очень, но внутри она была богатой. До какого времени он служил, я не знаю, но, во всяком случае, когда еще до коллективизации, ходили по селу, взыскивали зерно. Наверно, во времена продразверстки, ночью пришли к этому деду домой, в нижнем белье поставили его к погребу, наставили оружие и требовали у него деньги, так как он в церкви служил, думали, что у него много денег. Дед, конечно, ничего не имел, и они ушли ни с чем. На третий день он умер от перенесенного стресса.


Фото из семейного альбома Прошляковой А.В. Губанихины Никита Кузьмич 67 лет и его жена Мария Трофимовна 66 лет. 15 сентября 1913 года. Снимок сделан на память своим детям и внукам.

Рядом с нашими могилами,  где похоронены мама,  папа, бабушки, дедушки  и все наши родственники  стоит в ограде очень крепкий литой крест  без надписи. Мы всегда думали,  что здесь похоронен прадед Никита Кузьмич Губанихин. И вот недавно Угольников Евгений Евгеньевич раскопал эту могилу и нашел в земле табличку: « Здесь похоронен Губанихин Никита Кузьмич».


Я тоже 13 лет отслужила в церкви. Когда строили церковь в Дубровке, я, как Председатель приходского совета, писала десятки писем в газпромовские организации. И они откликнулись. Прислали нам деньги, которые мы истратили на пристройку трапезной, на строительство колокольни, колокола, выложили плитку вокруг церкви, ворота сварили хорошие металлические на кладбище. Епархия и государство денег не давали. Это все давальческие деньги и средства верующих. В 2004 году меня избрали старостой Дубровской церкви. Мы с мужем, Сергеем Николаевичем, Поклонный Крест строили, все расчищали, ворота ставили, и сейчас там все нормально. Работали во имя Господа Бога. Единственно, переживаем за развалины богадельни, которую никто не берется отстроить.

Примечание:

  1. Губанихин Никита Кузьмич (1846), сын Кузьмы Аникеевича /ГАРО, Фонд 627, Опись 245, дело 144

Глава 4

Известно, что и в Наследничьем школа содержалась на средства Голицыных. Княгини же содержали школу для девочек и в Дубровке. Всего в Дубровке было две школы: мужская земская и женская начальная. Девочек учили княгини правильно говорить не «цугун», а «чугун», «рогач», а не «рогац». То есть приучали их произносить «ч» вместо «ц». Отучали от цоканья.

Моя свекровь, Анастасия Ивановна, не цокала потому, что была не из Дубровки. А у моей бабки Фимы было дубровское наречие. Например, приходит к нам домой Прошлякова Шура, ее внучка. Бабка Фима хватает ее за ворот и говорит: « О! Цертова родня. Поцему не пришита пуговица? Ты же девушка». В Дубровке с этим цоканьем боролись княгини.


Моя бабушка Евфимия происходила из старинного Дубровского рода Пылаевых. Ее отец, Никифор Филиппович Пылаев женился на Марии Ларионовне Луниной и у них были дети: Дмитрий Никифорович, Евдокия (Авдотья) Никифоровна, вышла замуж за Шацкова,  Степанида Никифоровна, вышла замуж за Смирнова Федора Ивановича из Касимова,  моя бабушка Фима и еще двое. Всего было 6 детей от первого брака. А от второго брака – Ольга,  бывшая замужем за Григорием Корнешовым, которого убили на войне. Я его никогда не видела. Но Ольга была вдовой.  И брат Ольги - Василий Пылаев. Семья Пылаевых была очень дружная. Они всегда общались друг с другом и ходили  друг  к другу в гости.


(По архивным данным:

  1. Пылаева Мария Ларионовна (1849-1915), дочь Лариона Григорьевича Лунина/ ГАРО, опись 281 и 245, дела 168 и 101).

Ларион Григорьевич, Емельян Григорьевич, Василий Григорьевич – сыновья Григория Владимировича Лунина (1804-1862), крестьянина господина Карпова.

  1. Отец Григория Владимировича, Владимир Васильевич, (1779-1860), сын Василия Яковлевича, крестьянина господ Бестужевых./ ГАРО, опись 281 и 245, дела 241)

В 19 году княгинь Голицыных, которые доживали свой век в Дубровке, выгнали,вывезли часть их имущества в музей, а другую часть растащили. Кому, что надо, те заходили и находили себе, что им нужно и забирали. Все стояло бесхозным. Вообще, расправились, как в песне: « Весь этот старый мир разрушим... кто был ничем - тот станет всем». Сначала имение пустовало. Потом Голицинское поместье разделили пополам. Из части, которая выходила в парк, сделали склад, где хранили зерно.

Если в церквях других сел держали складские помещения, где стояли веялки и прочий сельскохозяйственный инвентарь, то в Дубровке это не прижилось. Дубровская церковь находилась на кладбище, и это было неудобно. Горки. Все это затруднительно. Кроме этого в Дубровке было много других помещений, более удобных: это Голицынские склады, они до сих пор живы. Там, я не знаю сколько, около десятка дверей и большие кладовки, которые были специально сделаны для хранения зерна.

А во второй части имения была изба-читальня, сельская библиотека и клуб. Построили сцену. На сцену притащили алтарные деревянные занавесы, которые окружают Царские врата в церкви. В 50-е годы вынесли алтарь, Царские врата и на сцену клуба водрузили, как декорацию для спектакля. Поставили деревянные скамейки, стульев не было, ну и дальше веселились. Все это было до 1958 года.

У Голицыных была конюшня, до сих пор цела, и на козырьке цифры выложены из кирпича. Сейчас ее содержат, не как скотный двор, или как конюшню, а там теперь машинный двор.

Кроме этого, Дубровка имела помещение Голицынской столовой, не столовой, а кухни, которая находилась не в доме, а стояла отдельно в 100 метрах от имения. Это было красное здание,

многокомнатное, с большой русской настоящей печкой. Это я даже еще видела. Сейчас от кухни только стены стоят, разорили все в пух и прах, потом подожгли, и все сгорело там. Никто этот поджог не расследовал. Кому это надо? Ну, сгорела и сгорела, ну и точка. Значит, кому-то кирпичи понадобились. Давай кирпичи оттуда доставать будем. Это все не на охране. Это никому не надо было. Только сейчас, вроде, стали интересоваться историей, как-то что-то искать, что осталось от Голицынского имения.

В Дубровке была кирпичная ограда барского сада, кирпичная ограда Голицинского парка, кирпичная ограда на кладбище. Если начать копать по краю, сразу попадаешь на фундамент кирпичной стены. Все это было сделано из красного кирпича. Все разорили.

А сейчас в бывшем доме Голицыных все рухнуло. Крышу сняли. Был директор совхоза, я не знаю, зачем ему нужно было это. Он раскрыл здание и вытащил с рабочими оттуда полы. Какие же там были доски у Голицыных! Толщина каждой доски из пола сантиметров 15-17. Так вот, пол вытащили, и стали туда возить песок. Чтобы не пол там был, а какой-то земляной навал. Забросали туда песок, и работа прекратилась. Больше ничего там не сделали. Все вытащили до нуля, оставили одни стены с дырками, и все так оставили. А кто будет делать, за какие деньги? Местное хозяйство всегда находилось на нуле. Никакого дохода там не было никогда. И колхозы, и совхоз потом, присоединили к Тырново, а им, вообще, до "фонаря" было, что хотите, то и делайте. Хотите рушить, ну и рушьте. Мишиной тогда уже там не было.


Фото с электронного сайта/https://shagau.ru/:

1. Развалины княжеского имения Голицыных в Дубровке

2. Остатки кирпичной стены барского сада Голицыных.

Глава 5

Моя мама, Мария Павловна Губанихина, родилась в 1908 году в семье Павла Михайловича и Наталии Дмитриевны Самсоноых. Так как молодежь в Дубровке не оставалась, ее родители уехали всей семьей в Иркутск на заработки. Павел Михайлович был бондарь и делал бочки под омуль. Жили они там прекрасно, пока не началась гражданская война. Как говорила бабушка, жили они там до войны очень хорошо, у нее были такие сарафаны, такие шали, платки, мяса ели вдоволь. У бурят заказывали целую тушу коровы или бычка или большого теленка. Посты соблюдали, естественно, но там и грибов полно было, это же тайга, а уж рыбы, какой только не было. Все они могли купить, так как у них были деньги. На столе всегда были рыба, и мясо, и грибы, и ягоды, и все что угодно. Бабушка Наталья в Иркутске держала мини - столовую, готовила и кормила одиноких мужчин. Пельмени, котлеты делали всей семьей, то есть, Наталья Дмитриевна и две девчонки: Анна и Мария. Иван же с малолетства уже держал в руках соответствующий инвентарь и мог сделать любой бочонок. Он уже научен был, потому что жил среди мастеров высокого класса. Он был очень самостоятельный. И как говорили, что он один в 12 лет добрался из Дубровок в Иркутск.

Жили они в Иркутске хорошо и зарабатывали тоже хорошо. Дед, Павел Михайлович, работал на фирме «Нобель». Нобель владел заводами в Прикаспийскомрайоне, где нефть была, на заводе делали бочки. Это сейчас металлические бочки, а тогда деревянные были емкости. Этот Нобель занимался, я бы так сказала, сохранностью нефти. На Байкале тоже была его фирма, и они делали бочки от ведерочка маленького до огромного бака с одноэтажный дом. Такие делали емкости, деревянные, в которых хранили нефть. Когда началась гражданская война, мама рассказывала, что такая обстановка была в Иркутске. Это было что-то. Когда там наступал белый генерал Колчак, в Иркутске целыми домами вымирали от мороза дети. Зимой детский дом полностью остался без отопления. Колчак доводил людей до умирания.

Мой дед Павел был ни за красных, ни за белых, ни за кого. А вот его сын Иван был за красных. Иван Павлович Самсонов, мамин брат, остался в Иркутске, так как он поддерживал большевиков и погиб. Иникто не искал его больше. То были жуткие времена.

Семья Самсоновых бежала из Иркутска от Колчака, от гражданской войны и вернулась в Дубровку.

Здесь моя мама вышла замуж за моего отца, Сергея Ивановича Губанихина. За несколько лет до этого, Сергей Иванович, женился на Анне Павловне Самсоновой, сестре моей мамы. Через полтора года Анна Павловна умерла от скоротечной чахотки, в те годы чахотка очень косила людей. Детей у них не было. После смерти жены Сергей Иванович продолжал навещать свою гостеприимную тещу, Наталью Дмитриевну. Ему приглянулась Мария, и он уговорил ее выйти за него замуж.

В 1934 году у моей мамы родилась первая девочка Верочка, умерла от дизентерии. В 1936 году у матери родился мальчик, умер от пневмонии в грудном возрасте. В 1937 году родилась я, в 1939 году моя сестра Нина, в 1941 году родилась Клавдия.

Моя бабушка, Наталья Дмитриевна, в девичестве Земцова, родилась в Акулове и имела брата Леонтия. Была еще сестра, но я про нее ничего не знаю. Тимофей Земцов - наш родственник. Но по какой линии я тоже не знаю.Наталья Дмитриевна поехала в 1937 году в Тырново на субботний базар. Много людей туда ехало, и все забрались в кузов грузовика. Так как шофер был пьяный, машина перевернулась. Моей бабушке оторвало руку по локоть. В Тырновской больнице ей хотели ампутировать руку до плеча, но она отказалась. Рана на руке зажила. Бабушка держала корову, и все хозяйство было на ней. На работу она не ходила, но если она шла в лес, то назад несла полную корзину грибов.

Во время войны моего отца призвали на фронт. Маму вместе с другими женщинами села направляли делать лесозаграждение. Место, где они пилили лес, назывался Ушинский разъезд. Деревья пилили не под корень, а на уровне одного метра от земли. Верхнюю часть деревьев потом складывали на дрова. Когда они не делали лесозаграждение, то пахали землю на лошадях. С нами, детьми, в это время была бабушка Фима.Мы оставались с бабушкой, как голодные галчата, а она думала, чем нас накормить, в лучшем случае, если была капля молока. В детский сад нас не брали, так как у нас была бабушка. А у тех, у кого была бабушка, в детский сад не брали.Маленькую Клавдию застудили, так как нечем было топить, у нее была свинка, которая ее и задушила. А мать в это время валила лес, делала противотанковые заграждения. Уходили они туда на несколько дней. И вот мать ушла валить лес, когда девочка была здорова и оставалась с бабушкой, и когда мать пришла из леса с распиловки, девочку уже обмыли. Отодрали две доски от какого-то хлева, построгали, и получился гробик. Сейчас бы у нас еще одна сестра младшая была. Но, увы.

Евфимия Никифоровна Губанихина, моя бабушка, очень рано осталась без мужа. Я даже ничего о своем дедушке, Иване Никитовиче Губанихине, не знаю. Он бондарил в Астрахани, куда выезжали целые семьи дубровчан. От Ивана Никитовича у нас остались уникальные бондарские инструменты: наструги прямые и гнутые. Евфимия занималась воспитанием своего сына Сергея. Мальчик был очень способный, и учитель сказал, что его нужно учить дальше. Однако, прадед Никита ответил: « Нет. А кто пахать будет»? В 1917, 1918, 1919 году в Дубровке были частники. Дубровскую землю делили между собой на едоков, делили на яровые, на озимые и делили каждый год. Было единоличное хозяйство у всех до 28 года, а потом началась другая жизнь. Там уже Советы появились.

После того, как умер Губанихин Никита Кузьмич, главой семьи стала бабушка Фима. В 30-е годы она была домохозяйкой и нянчила внуков. Умерла Евфимия во время войны от приступа язвы.

Жена Никиты Кузьмича, Мария Трофимовна, была из Наследничьего. Мы знали об этом потому, что, как сенокос, к нам из Наследничьего приходил мужчина, приносил нам подростковые лапти и говорил моей маме: « У нас в Наследничьем свои же там».Это был Можин Василий и лапти он называл «Лапоточки».

Примечание:

  1. Мать Никиты Кузьмича Губанихина, Варвара Зотовна (1821), дочь Зота Григорьевича из Дубровок, перебравшегося в Наследничье. Крестная Варвары - княжна Прасковья Сергеевна Голицына/ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 58
  2. Губанихина Евфимия Никифоровна (1872), дочь Никифора Филипповича Пылаева/ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 319
  3. Губанихин Сергей Иванович (1906), сын Ивана Никитовича Губанихина/ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 48

Глава 6

В Дубровке жили, помимо православных, баптисты, старообрядцы, атеисты, была знахарка. Ее звали Колдаиха. Это был приезжий человек в Дубровку. Она не местная, был куплен дом, и она жила в нем одна. Вот она владела чем-то. Она могла остановить болезнь, и многие жители Дубровки ходили к ней заговаривать, например, рожу. Сын ее жил в Акулове. Умерла она давно. Дом ее сломали. Снесли его полностью, и даже места того нет. Теперь там понастроили дома, в которых живут другие люди.

Баптистов и старообрядцев хоронили отдельно, у них были свои кладбища. Если у старообрядцев была своя молельня, то у баптистов молельни не было, они собирались в большом доме, где и молились. Баптисты же спокойные, они читают Евангелие, читают, читают и все. Во всяком случае, в жизни все очень сложно, я опять про свою семью.

Свекровь моей бабушки, Натальи Дмитриевны, Аграфена Самсонова, верующая была истово, уж очень верующая.Мама мне рассказывала так, что были очень голодные годы, и бабка Аграфена испекла из последней муки просвирки и понесла в церковь причащаться. Почему-то батюшка не взял у нее просвирки, не благословил их. Произошел скандал. Бабка Груша обиделась на священников и ушла в баптисты. И умерла, как баптистка. Где ее хоронили, я не знаю. На православном кладбище баптистов не хоронили. Где-то у них отдельно уголок был.

Аграфена Андреевна Самсонова, моя прабабушка по материнской линии. Я не знаю ее происхождение и из какой она семьи. Мама говорила мне, что она сирота. Еще девочкой ее взяли к себе в имение Голицыны на воспитание. Она жила, конечно, не у князей, а в службе. Питалась на кухне, ее одевали и обучали всему. Агрипина (Аграфена) была очень умная, очень умелая, в меру грамотная, и вот она там в имении возрастала, пока не вышла замуж за Михаила Степановича Самсонова. А прадед мой был бедный и имел кличку « Серая капуста». То есть семья не могласебе позволить есть белую очищенную капусту в щах. А ела ее с листьями, которые росли в огороде. Говорили, что прадед гонял Аграфену, если, что не по нему, мог и побить ее, часто поругивал бабку за то, что она не дружит с невесткой Натальей. Или за то, что подала на стол горячие щи и не остудила. Если щи жирные, то пар от них не идет, и дед мог обжечься. За это дед половником избивал Аграфену.

Жила семья Самсоновых на Большом селе. Агрипина знала все, умела все, ткать умела прекрасно, так что про нее говорили, что она «на все руки», и наша мама «на все руки». Моя мама все умела, так как уже в детстве от бабушки все получила. Агрипина общалась только со священниками, пока на старости лет не крестилась в баптисты.

Бабушку Груню я помню смутно. Очень сметливая старушка была. Прадед Михаил умер раньше, я его не видела. Аграфена жила с семьей сына Павла одним домом. Умерла в 40-х годах 20 века в 90 лет. К Самсоновым ходило много людей. Наша бабушка Евфимия Губанихина была очень строгая. К нам не очень-то ходили. А Самсоновы были гостеприимные. У них была большая семья. Варили большой- пребольшой чугун щей, жирных на праздник. Пока из церкви придут все члены семьи, бабушка Груня уже всех накормит, так как к ней все нищие шли, все бедные, и она всех кормила. Ее сын, Павел Михайлович Самсонов, был обеспеченный, он был классный бондарь и имел достаток.В детстве, когда я была еще маленькая, года четыре, я одна ходила к Самсоновым. У них там много было чего интересненького. Шашки они привезли из Иркутска. Доска была такая стеклянная, и там такие не фигурные, а резные квадратики были. Бабушка и дедушка меня только по головке гладили. Они очень добрые были.

(По архивным данным, Агрипина Андреевна Самсонова, была двоюродной сестрой Акулины Васильевны Ульянкиной (Луканиной), и вместе со своим мужем и сыном Павлом крестила ее детей). /ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 5, 6

Примечание:

  1. Самсонова Агрипина Андреевна (1858), дочь Андрея Нестеровича Луканина/ГАРО. Фонд 627, опись 245, дело 230
  2. Луканин Андрей Нестерович (1828-1888), сын Нестора Севостьяновича/ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 5 и фонд 627, опись 245, дело 69

Глава 7

Мой отец, Сергей Иванович Губанихин, имел льготу, и его на фронт призвали только в 1942 году. И он пропал, пропал, никаких известий от него не было. В 1946 году он прислал нам письмо о том, что он сейчас в России, то есть в Советском Союзе, что писать о себе подробно не может, что претерпел все, что возможно перетерпеть. Он был в плену, но не в Германии, а где-то под Германией на каких-то работах. После того, как его освободили, ему сказали, что теперь надо родине послужить. Его направили работать на шахту, где-то в Перми, не знаю где, так как он не любил об этом рассказывать. На шахте он устанавливал подпорки, чтобы ходы в шахте не рухнули. У нас с ним восстановилась переписка. Через год его отпустили. О своей жизни там, он, единственно, что сказал: « Вон там стоит ведро, в котором хрюшке помои носят. Теперь я могу любую корочку хлеба в пойле для хрюшек поймать и съесть». Если он раньше капризный был по еде, то когда пришел оттуда, готов был корочку хлеба в помойном ведре поймать и съесть. Вот такой голод пережил. Все это не прошло даром. Сергей Иванович всегда был слабый здоровьем, имел больные легкие. И домой уже вернулся с открытой формой туберкулеза. Он умер в 1950 году, но перед этим он успел еще какое-то время поработать бригадиром. Бригадиром он работал с самого основания колхоза с 1929 года. Что значит работать бригадиром в колхозе? Это нужно посылать на работу людей, которым не платили за работу ничего, просто ноль. Сколько я помню отца, он все время ходил по полю. Сажень такая двухметровая на плече у него. Сажень это две палки, соединенные палкой поперек. Расстояние от одной палки до другой 2 метра, а соединяются палки конусом вверху, как бы для руки, и вот он идет и перекручивает раз, перекручивает второй раз и потом умножает на 2. Так он измерял этой саженью, кто, сколько отработал, кто, сколько прополол, кто, сколько отнес, отвез и так далее.

Так как это было после войны, это было время голодное, в колхозе были люди злые. Усталые, измученные женщины и вдруг, значит, пришел Сергей Иванович и посылает их на работу. «Тебе надо, иди и работай». Он так переживал, так переживал, ужасно, что ему приходится заставлять работать людей. Вот, например, он говорил: «Мария, тебе сегодня нужно то-то сделать, серп бери и иди жать». Техники никакой не было. Были лобогрейки, так называемые: лошадь запряжена, два колеса и три такие штуки, похожие на пилу с деревянными зубьями. Деревянные зубья вставлены примерно метра по полтора. И идет лошадь и там передача такая, эти деревянные штуки до земли сгребают, например, скошенную рожь и собирают в тугой волок. Это называется «лобогрейка». Значит, женщины собирают скошенную рожь, а они должны это связывать в снопы. Снопы ставят, потом идет лошадь, которой на воз складывают эти снопы и везут их на ток, где стоит молотилка и начинают молотить зерно. Слово «лобогрейка» образовано от слова « лоб», так как лошадь идет быстро, а женщина идет медленно, поэтому у нее лоб мокрый, так как она не может угнаться за лошадью. Поэтому у нас говорили: « Сегодня на «лобогрейку» идем». Эти послевоенные колхозы - что-то жуткое. Ноль платы за труд, ни грамма зерна, а про деньги и, вообще, говорить нечего. В это время ели полевую зимнюю, перезимовавшую в земле картошку, отмывали этот крахмал, все это высушивали, толкли, добавляли в сырую картошку, которую терли на терке и пекли из них лепешки. А летом мы были главными заготовщиками в семье. Ходили по реке с корзинками из ивы, начинали пугать рыбу, и она набивалась в корзинки. Собирали болотный чеснок, черемшу обыкновенную, щавель. Это было наше детство. Это было наших отцов и матерей питание.

Глава 8

Имеется в Дубровке здание, в котором всегда была школа. Только теперь там располагаются жилые помещения, а до революции там была земская школа. А девчонки учились отдельно, по крайней мере, до тех пор, пока княгини Голицыны были здесь.

(В метрической книге за 1906 год упоминается имя сельской учительницы Дубровского женского училища Левашовой Александры Степановны из Тульской губернии Епифановского уезда./ГАРО. Фонд 627, опись 281, дело 48).

(Из документов Касимовской уездной земской Управы /ГАРО, Фонд 34-1-1001.

" В селе Дубровках жителей мужского пола 796.Дубровское мужское училище открыто в 1842 году.

Законоучитель местный священник Михаил Ефимович Палицын окончил курс в Рязанской Духовной семинарии. От сельского общества получает за это 30 рублей.

Учитель Дубровского мужского училища Тимофей Афанасьевич Харитонов окончил курс в Рязанской учительской семинарии. В Касимовском земстве работает с 1883 года. В Дубровской школе с 1886. Получает 40 рублей от сельского общества и 200 рублей от земства.

В селе Дубровках 809 душ женского пола. Частное Дубровское женское училище открыто в 1872 году.

Законоучитель местный священник Михаил Ефимович Палицын окончил курс в Рязанской Духовной семинарии. От сельского общества получает за это 30 рублей.

Учительница Агрипина Егоровна Володина окончила курс в Чепелевской учительской семинарии. В земстве с 1884 года, в Дубровках с 1885 года.

От земства получает 250 рублей").

И вот, где сейчас «черный дом» на углу, когда в Дубровку въезжаете, по этой улице, на которой дома стоят с одной стороны. Это местечко называется Култук. Был барский сад и, значит, по краю были дома, дорога была, околицы, все это было. Но одно голицынское здание находилось на повороте, как на Акулово поворачивать по асфальту. Здесь стоял большой - пребольшойдеревянный дом с большими помещениями. Ну, когда-то в начале советской власти, когда стали организовывать детские сады и ясли, женщины работали в барском саду и выращивали там овощи и не только овощи. Когда у Голицыных все это отобрали, в этом деревянном здании учились девочки грамоте отдельно от мальчиков, и потом там был детский сад и детские ясли. «Черный дом» он назывался потому, что горел. Жила в нем Морета, она чеченка, но замуж вышла, жила в Дубровке и работала на ферме. Ну, оставили без присмотра печку, и все полыхнуло. А что такое деревянное здание? Сгорело все напрочь, одна зола осталась. Моя мама тоже училась в этой школе. Для мальчиков 4 класса было обязательным, ну а дальше, кто как сможет. У папы тоже было 4 класса. Как правило, мальчики раньше больше, чем 4 класса не оканчивали.

Я окончила в Дубровской школе 7 классов, а дальше училась в Юште за 20 км от Дубровки потому, что только в Юште была десятилетка. Шура Корнешова, Шура Михалева, Вера Урляпова и я самая маленькая. Вот туда мы ходили. Без дороги. Не каждый день, а только в субботу и воскресенье. В субботу идем домой что-нибудь в сумочку положить, в мешочек и за плечи повесить чего-нибудь из еды. Что могли, то и клали. В воскресенье на шесть дней мы уходили в Юшту и жили в интернате, но это только слово «интернат», на самом деле, это были койки с соломенными матрасами, холодные, плохо отапливаемые помещения, школьные классы. Мы жили в школьном здании. Некоторые классы отдали под жилье. Там стояли койки с матрасами, набитыми соломой. И в лучшем случае у кого-то была какая-то подушка и какое-то одеяльце. Была плита, а в плите большой-пребольшой котел вмазан, его подтапливали, и он грел воду. И вот в таком котле нам варили суп: вода, картошка и соль. Один раз в день нас кормили этим супом, а потом каждый питался тем, чем может, у кого что есть. Жили там тереховские, дубровские, тырновские и акуловские девочки. Мальчики жили отдельно, а учились вместе, классы были общие. С нами учиться в Юшту ходили дубровские мальчики –Шульгин Миша и другие. Они, к сожалению, все уже поумерли. Они потом все офицерами стали. Хорошие ребята, служили Родине, все как положено.

Я в Юште училась до 1953 года. Умер Сталин. Некоторые учащиеся плакали, да и не только учащиеся. Мои родители не плакали. Они были такие замученные, что им было не до этих слез.Свою тяжелую жизнь никто в Дубровке не связывал со Сталиным, об этом никто никогда не говорил, так как было много доносительства. И люди могли просто так ни за что пропадать. Поэтому вслух никогда никто ни о чем не говорил. В колхозах не платили ничего, продуктов никаких не давали, даже гороха какого-либо, чтобы суп сварить, или пшена какого-либо, чтобы хоть похлебку заправить. Но людям объясняли, что нужно куда-то все отправлять, что где-то люди хуже нас живут. И зерно все отвозили на склад и отправляли, и все овощи, которые выращивали в колхозе. Все отправляли, мы этого ничего не видели. Когда была революция, люди еще не осознавали, что происходит. А вот, когда началась коллективизация и раскулачивание, это самая черная полоса для крестьянства. Кто-то бежал из села, кто-то оставался здесь и по ночам ходил подкармливать свою лошадку, так как не мог видеть, как она голодает в колхозе. Мама говорила, что сначала все было плохо, а потом как-то все стабилизировалось. Перед войной люди стали жить лучше. Жизнь, вроде наладилась, жить стало веселее.

У нас, когда отец пришел с фронта, сказал матери: « Мария, ничего не надо, дай девчонкам образование. Пусть они выучатся». И она этот завет исполняла, несмотря ни на какие нужды. Надо было меня послать в Юшту, она отправляла меня в Юшту. Надо было, потом в Инякино нас вдвоем с сестрой отправить, и я ходила в одном пальто 4 года. Там открылась десятилетка, и я училась там один год. Как-то мы шли в Юшту: Шульгин, Шура Корнешова, Маскин Сергей. Был разлив. А сапогов не было, ноги мокрые, и я серьезно заболела, у меня была пневмония с осложнением. По состоянию здоровья я доучивалась с сестрой с 39 годом.Мы были первый выпуск Инякинской школы. 1956 год. Мы жили в Инякине в интернате для девочек. Здесь было питание, кроватки, матрасики тоже соломенные, подушечки у кого какие. Печку топила баба Фекла. Она же была нашей сторожихой в этом интернате. Каждый ставил сам себе чугунок. В чугунок бросалась крупа, картошечка, там какой-то кусочек мяса, масла ложечку. Наутро приходила тетя Люба, затопляла большую печь, ставила эти чугунки в печку, и к нашему подъему в наших чугунках уже что-нибудь сварилось. Мы ели, но не все, оставляли на обед. А в обед нам давали четвертинку хлеба. Ходили на пекарню в Инякине. Школа договорилась, что нам на четверых давали одну буханку. Резали ее на четыре части, пока мы этот кусочек получали, пока до интерната дошли, мы уже все съели.

Глава 9

Я уехала из Дубровки в 1956 году. Сестра уехала на Чукотку, вышла замуж, а я уехала в Москву и окончила там институт. Вышла замуж, родила ребенка. Нянчить его помогали мне моя мама Мария Павловна, которая брала его на ночлег, а днем его качала прабабушка, Мария Ивановна Пчелинцева. Она жила уже у Сухоручкиных. Анастасии Ивановне, матери моего мужа, было некогда. Она была искренне верующей, по всем церковным праздникам ходила, знала все обедни, все службы.

Анастасия по праздникам, на Пасху и на Рождество, не выходила на работу, несмотря на то, что за это могли посадить.

В селе жили сестры Катковы, которые раньше были певчими в церковном хоре. У них собирался весь православныраньшей народ, который хотел молиться. И Анастасиявела всю службу. Она пела, она читала по-старославянски, она знала шрифт один и другой, и ее ничего не останавливало.

Мария Ивановна Пчелинцева, бабушка моего мужа, была не дубровская, а из села Ириц. Она была сирота, и как она говорила: «Меня полшестнадцатого отдали замуж», то есть в пятнадцать с половиной лет. А ее муж, Иван Филатович Пчелинцев, тоже из Ириц, был красавец-гуляка, работал милиционером. Мария Ивановна родила ему двух сыновей: Василия и Александра и Настю. Сыновей у нее всех поубивало во время войны. И когда ее муж умер, то дочь Анастасия взяла ее к себе. Интересы у матери и дочери были разные. Мария Ивановна была более такой современной, она не была упертой, истинно верующей, что если что-то нельзя, значит, нельзя, ни ребенку, ни взрослому. Она сирота, и ее никто не воспитывал, она вела себя свободно. Например, Настасья держала пост, а бабушка Маша, как придется. В такое голодное время Анастасия соблюдала все посты. Ей, видимо, Господь помогал. В юности она твердо решила для себя быть монашкой и стала бы ей, если бы ее мать, Мария Ивановна, не употребила над ней власть и не выдала ее замуж за Николая Ивановна Сухоручкина. Анастасия родила пять детей. Семья огромная - 7 человек, нищета была. У Сухоручкиных корова почему-то все время давала мало молока. А еще нужно государству сдать, я сейчас не помню, 300 литров в год, по-моему. Вот как-то раз подоили корову, всем по чашечке молока налили, а у моего будущего мужа Сергея чашечка упала, разбилась, и молочко разлилось, и он рыдал из-за чашки молока. Это ребенок. Такая большая семья, всем по чашке молока и все, больше нет. Сергей помнил это всегда и говорил: «Надо же, я рыдал из-за чашки молока». Ну, помимо молока, конечно, у них еще были щи из лебеды, желуди.

Мы с мужем, Сергеем Николаевичем Сухоручкиным, одного года рождения, вместе катались с горки на санках. До 7 класса мы учились в одном классе. Сережа учился хорошо. Он был отличник, у него была одна четверка. И ему бы дальше в институт нужно было идти, но, семья была большая. Ему полмешка картошки дали родители и отправили учиться в среднюю школу, которая находилась в Шилове, а меня мама отправила в Юшту. Мы-то были бедные, все-таки Сухоручкины с папой жили. И вот, у Сергея эту картошку кто-то всю съел, и он пошел по вагонам. Садился в электричку и просил, кто что даст. Его засекли и донесли отцу: «Ваш малый ходит по вагонам». И отец посадил его на сани и отвез к знакомым в другой район, где он сидел всю зиму и плел корзины. У этих людей детей не было, и мать Настя договорилась с ними, чтобы они взяли Сережу к себе и научили его хорошо плести корзинки. Когда я смотрю фильм « Урок французского», то думаю, что это фильм про моего Сухоручкина.

А весной его отправили в техническое училище на токаря. Он поехал в Рязань. У него был хороший аттестат, одни четверки и пятерки. Его взяли в училище, выдали ему шинель, брюки и фуражку, и он приехал в Дубровку такой счастливый, такой нарядный, и вот мы стали ухаживаться. Это было восьмой класс. Он окончил техническое училище хорошо. Шесть лет мы с ним встречались. Окна в окна глядели друг на друга. Мы же были соседи и жили напротив друг друга в Степакине.

Мария Павловна всю жизнь отдала нам. Она была очень больной человек, но не любила лечиться. У нее была Базедова болезнь, была большая щитовидка, можно сказать, она ее и удушила. И она разрушила ей сердце. Она умерла рано. Ей было 70 лет. Отпевали ее Катковы. Можно сказать, что Катковы отпевали всю Дубровку с момента закрытия церкви и до 1990 года.

Глава 10

Иван Филатович Пчелинцев. Если бы он меньше «принимал на грудь », то он бы не утонул на берегу. Ведь он ездил в Шилово, сошел с катера, выпивший, все пошли, пошли, пошли, а он там по берегу решил подняться, там же крутой берег в конце села, куда катер приставал всегда и упал пьяный головой к волне. Он даже не в воде был, а на берегу лежал, и его захлебнула волна. То есть волна доставала его голову. Ну, пьяный человек не мог встать. А ведь он был первым милиционером в Дубровке в годы становления Советской власти и организации колхозов. Вот такая нелепая смерть.

Сухоручкины были местные. Мой муж, Сергей Иванович, в детстве жил с родителями и дедушкой и бабушкой: Иваном Васильевичем и Екатериной Афанасьевной Сухоручкиными.Иван Васильевич был злой какой-то, и мы его побаивались. Баба Катя была помягче, а дед Иван был очень жесткий.

А вот про своего деда Ивана Никитовича Губанихина я практически ничего не знаю. Его жена, моя бабушка Фима, местная. Ее девичья фамилия Пылаева.

(По архивным данным, Иван Никитович Губанихин (1871) в возрасте 17 с половиной лет и Евфимия Никифоровна Пылаева (1872) поженились в январе 1889 года. Свидетели на свадьбе из Дубровок: Петр Елисеевич Луканин, Матвей Федотович Негодяев, по невесте Петр Афанасьевич Московкин и Иван Емельянович Лунин)

В детстве я жила в том же кирпичном доме, где и сейчас живу, в Степакине, в доме Никиты Кузьмича Губанихина. Мы дружили только своей улицей от Поповки до Калтука. Мои подружки: Хоменко Анна, она умерла рано, Шура Сухоручкина, так как она училась плохо, уехала в няньки в Москву и работала там домработницей. Все мы вместе играли, но только с детьми своего района.


(По архивным данным, в 18 и до середины 19 века крестьяне одного господина могли жениться только на крестьянках этого же господина. Браки между крестьянами разных господ были редки).


Колодцы в Дубровке нужно было как-то назвать и вот назвали: Горохов, Урляпов, а дальше был Поповский родник, который был под погостом. Там священники жили и пользовались этим колодцем. Был еще сельский колодец, но за водой ходили на Поповский родник. Родников было несколько. Родник – это бьет из-под земли водная струя, узкая, и вот к нему прикладывают руки. А потом опускают под нее сруб, получается родник, такой, как колодец. Сельские колодцы располагались вдоль улицы, их было много. Эти колодцы, эти родники поддерживали, обихаживали, так как их иногда заливала полая вода. Вода из реки разливалась во время половодья, и эти родники иногда уходили в полую воду. Срубы делали глубокие, чтобы вода не мутная была. Эти родники: которые были под парком, потом Урляпов, потом не очень хороший Слепов, напротив огорода Слеповых располагался. Там глубокий овраг идет и напротив этого оврага тоже был родничок. Тоже можно было водички набрать, попить. Но вот эти колодцы, Горохов и Урляпов, пользовались большим спросом, ходили с улиц к этим родникам за водой. Когда был сенокос, воду брали из родников, потому что на сенокосе готовили пищу. На селе все колодцы были глубокие.

Вот там, где жили Тимакины, там были журавли, там, где были журавли, это неглубокие колодцы, а что касается нашей улицы, там, где мы проживаем, тут глубина колодца 25 метров. И вот таскать в бочку ведра из нашего колодца с помощью веревки и барабана было очень тяжело. Веревка была 25 метров. Цепь-это дорого, нужно было бы кузнецу заказывать. Вот мать говорит, чтобы мы воды натаскали, вот берем веревку, ведро и идем к колодцу. Общей веревки не было, каждый носил свою веревку. Веревка крупная, тяжелая, ну вот так и носили, вроде ничего.

Глава 11

                                                 

Я была крещена в детстве. Мои крестные родители: Наталия Ивановна Прошлякова и Николай Иванович Смирнов. Дома на Пасху мы красили яйца. Но это были только ритуалы и обряды. Мама не молилась. Мама вкалывала. Мы ее видели только утром и поздним вечером. Маме молиться было некогда. Она и баба и мужик.  Моя мама, моя будущая свекровь Анастасия Ивановна, моя крестная Наталья Ивановна Прошлякова,  Зинаида Маскина, Шульгина Анастасия работали в Госсортучастке на лошадях извозчиками. Каждой женщине была предназначена лошадь. У Анастасии был мерин. А у мамы кобыла, и если кобыла  забеременеет и  что-то случится с ее, не родившимся детенышем, то отдашь своего теленка. Госсортучасток – это было государственное предприятие, а не колхозное. Там платили, но и дисциплина была жесточайшая. Там все сеялось по делянкам. Например, рожь три-четыре сорта. Выделялась земля в небольших объемах, и там на каждой делянке сеяли рожь какого-то одного сорта. После того, как закончили сеять, не дай Бог, чтобы на другую делянку с сеялки  попало зернышко другого сорта ржи. Это было очень строгое земельное сельскохозяйственное предприятие и подчинялось оно агростанции, находившейся в Шиловском районе.

Зерно сеяли и выращивали здесь под руководством агронома,  Александра Лапина, который на войну не ходил, так как был без левой руки. А   потом зерно везли на агростанцию, и  там его изучали агрономы.

 Я помню этих женщин, которые там работали. Им было положено 2 кг зерна и какие-то деньги. Но денег не давали, а зерно давали только, чтобы в картошку добавить горсть муки. Зерно мололи на Акуловской мельнице. Работали без выходных, если даже заболел. А после работы ехали за хворостом за реку, чтобы протопить дом ивовыми ветками. Никаких дров березовых, сосновых, ничего этого не было. Вот давали лошадку,  и надо было ехать и рубить этот хворост,  привозить  и этим топить.  Целый день мама с фермы, которая была у реки и где были скотные дворы, везла навоз к лесу, где сортучасток имел поля.  Вот сколько километров каждый день нужно было пройти. Лошадь везет навоз,  а они, эти женщины, идут рядом с лошадью, чтобы разгрузить этот навоз в поле, и не один раз нужно было сходить к этой реке. Женщины, которые не могли на лошадях работать, сидели в здании, которое сейчас разрушено, и у них были такие дощечки и они перебирали зернышки, калибровали их - какие семенные, какие бракованные, и всю зиму этим занимались, а наши матери всю зиму возили сено и навоз  без обеда и  отдыха.  А вечером с керосиновой лампой подшивали валенки. Они всегда были закутаны платком, закрывавшим лоб, в мужских ватных штанах и валенках зимой. Больно вспоминать про их жизнь.

 

В доме Губанихиных всегда были иконы. Бабушка Фима была верующей. Но на ней было все хозяйство и дети,  и ей некогда было молиться.  Погреб снегом набивали  и там хранили молоко, масло,  квашеную капусту, огурчики.  Снег в погребе не таял, так как дом был  нетопленый. 

 

В школе было самое безверие. 1 сентября я пришла в школу, в третий класс. К нам прислали молодую  учительницу, Валентину Петровну, которая перед этим работала два года в Акулове.  А у моей сестры, Нины, учительница была Елизавета Филипповна.   Елизавета Филипповна выстроила на улице линейку. Подходит ко мне и спрашивает высоким голосом: « А где сестра»? «Дома», - ответила я. «А почему она в школу не пришла»? « Мама не пустила». « Почему»? «А я не знаю». «Иди,  иди сейчас же и приведи ее». А моей сестре Нине еще не было 7 лет, так как она родилась в октябре.   И я пошла со слезами домой и говорю:  «Мама, сказали Нину в школу привести». Я привела сестру  за руку на линейку,  и ее зачислили в школу.  На шее у нас висели крестики. Елизавета Филипповна подошла к Нине и,  подцепив пальцем веревочку с крестиком, сказала: « Что ты здесь подвесила»? После этого все дети сняли крестики с себя. И в дальнейшем,  если в школе видели на шее веревочку с крестиком, пальцем подцепляли,  вытаскивали и стыдили.  В нашем доме уже никто не молился. 9-10 классы окончили и  ничего к религии не испытывали.


Я всю жизнь мечтала стать медиком. Касимовское медицинское училище. Там давалось среднее образование. Фельдшер, медсестра, акушер - вот такие там были специальности. Фельдшерско-акушерское училище -  вот куда я поступала после окончания 10 классов. На экзамене я получила тройку,   мне не хватало баллов, и по конкурсу  я не прошла.  И что теперь? Идти в колхоз  на ферму?  Из нас пытались сделать доярок, телятниц,  но покойница наша мама сказала: «Только через мой  труп. Вы не пойдете в колхоз больше. Хватит того, что я погибаю, надорвавшись на этой работе. Это не работа, а  каторга».

Пришлось поступать в культпросветучилище.  Там я  училась вместе со своей троюродной сестрой, Ниной Луниной, вместе  в Шацке снимали одну квартиру с ней, в одном чугунке одну похлебку ели. Учились полтора года.  В культпросветучилище помимо клубной программы был предмет « Антирелигиозная пропаганда». Там читали курс лекций о том,  как бороться с верующими людьми и церковью, на Пасху и Рождество устраивать концерты, затевать различные увеселительные мероприятия, чтобы отвлекать людей от церковных праздников.  Я приехала в свой Дубровский клуб  и проработала там месяц или два. После этого меня пригласили на курсы повышения квалификации в Рязань. Эти  6-месячные курсы проводил Областной дом народного творчества. Нам предоставлялось общежитие, и  преподавание здесь было гораздо на более высоком уровне, нежели в культпросветучилище. Здесь давались глубокие знания, связанные с профессией: театральная, музыкальная, организаторская работа.


После этих курсов я попала в Шиловский районный дом культуры,  сначала методистом, и потом  меня назначили директором Шиловского районного дома культуры (РДК). Опыта никакого не было, было страшновато, но работа была интересная и увлекательная. Большой хор из 50 человек,  струнный оркестр, танцевальный коллектив. В основном мальчишки были в этом коллективе, девочки тоже были, но  балетмейстер больше занимался с мальчишками. Коллективы имели большой успех. РДК проводил,  в том числе и антирелигиозную работу. Церковь в то время в Шилове использовали как техническое нефтепроливное сооружение, там была нефтебаза.


Я поступила в Институт культуры в Москве и проучилась там 5 лет. 5 год  - это уже была работа и защита диплома. Училась очно,  и ухитрилась выйти замуж и родить сына на третьем курсе. Между тем я сдала сессию за третий курс. И четвертый курс я уже училась, а мой мальчик был с бабушками в Дубровке. А вот пятый курс я уже работала в Рязани в  Областном Управлении культуры  инспектором в отделе культпросветработы. И там я очень быстро продвигалась. Были командировки, ездила по области, смотрела, как работают местные Дома Культуры. Через полтора года меня повышают. Я становлюсь старшим инспектором. Потом меня назначают заведующей отделом культуры  горисполкома города Рязани. А потом отдел культуры Рязанского обкома КПСС. В  Обкоме я проработала 7-8 лет. Там нас была два работника и заведующая. Один работник, Барановский Владимир Иванович,  занимался управлением кинофикации и библиотеками, а у меня - клубные и театральные учреждения по всей области. Дубровский клуб уже в конце 70 годов никто не посещал, молодежь вся разъехалась, некого было веселить, клуб не топился,  и работника там не было.  Когда клуб закрыли, библиотека еще работала какое-то время. Заведующей  Дубровской библиотекой была Егоркина Анна Дмитриевна, в девичестве Пылаева. Вся молодежь из Дубровки разбежалась. Не платили ничего. И наши родители сказали: «Бегите отсюда все».


Обком рухнул в 1993 году. Первым ликвидировали отдел культуры. ЦК партии дал указание сократить все отделы культуры в обкомах. В 1994  я уже перешла на курсы повышения квалификации работников культуры директором. Работники культуры в то время были самая низкооплачиваемая категория граждан. Да и артисты. У артистки театра драмы зарплата была 80 рублей. Работа на курсах мне нравилась. Я приглашала на курсы культросветработников разных категорий: клубных, библиотечных. Проводила им экскурсии, возила в Москву. Но потом тоже сказали, что  такая отрасль в культуре не нужна,  и тоже закрыли. В 1995 году я пошла на пенсию. 


В это время уже помягчел климат в отношении религии.  Стали открываться церкви. Уже работала патриархия. Рязанская епархия в Успенском соборе в Кремле стала вести службы. И раньше, за то, за  что наказывали и осуждали, стали приветствовать. Изменилось отношение к церкви, по телевизору стали показывать, как наши руководители  стоят на службе.  И по телевизору я стала слушать пасхальные и ночные рождественские  службы. Хотелось посмотреть,  как идут настоящие службы.  Любопытство повело меня в церковь.


В 1997 году мы с Сергеем Николаевичем собрали чемоданы и приехали в Дубровку ремонтировать дом. До этого дом пустовал, полностью разрушился и через щели между бревнами светило солнышко. Мы купили пчел и занялись пчеловодством.


Глава 12


В 2004 году  Струев Александр Иванович  и Силкин Александр построили часовенку. Вырыли котлован и построили круглую часть современной церкви и там же воздвигли алтарь. Сделали Царские Врата и  два входа. Помещение не отапливалось, зимой было очень холодно. И вот эта кругленькая часть церкви, я не знаю, как ее назвать, «копеечка», что ли, была тесновата, так как людей в Дубровке еще тогда было много. А в это время  уже шло широкомасштабное движение строительства новых церквей. И в 2004 году решили сделать приход в Дубровке. Приехал Шиловский священник Иоанн Мартын, отец Николай Соколов из Инякина и наш Тырновский отец Владимир. И мне пришлось бегать, собирать списки людей, которые ходатайствуют открыть Николаевскую церковь  в селе Дубровка и оставить ей название прежней церкви. Нужно было строить более просторное помещение для нового храма. И мы решили с Угольниковыми, Вячеславом Ивановичем и Евгением Евгеньевичем, пристроить к этой кругленькой части еще одно помещение. И получилась колокольня и трапезная. Все делали своими силами. Сосновый лес у нас на Баранихе очень хороший. Кооператив разрешил срубить там  30-40 деревьев, и из них сделали колокольню и эту пристройку. Алексей Иванович, директор Инякинского училища, привез из Инякина  белые камни из фундамента нашей старой церкви. Колокольня старого храма была сделана из красного кирпича, а фундамент из Касимовского белого камня. Деревянную часть старой церкви нам Инякинское училище так и не вернуло, но зато теперь под пристройкой  лежат намоленные камни прежней Николаевской церкви. Ее закрыли в 1928 году, а разобрали и увезли в Инякино в 1955 году.


Старая Никольская церковь располагалась на том месте, где сейчас установлен Поклонный крест.  Но как мы устанавливали его? Епархия сказала,  что Поклонный крест должен стоять на основании старой церкви. Но где находились прежняя церковь? Большая часть кладбища, приблизительно, где находилась Никольская церковь,  была превращена в помойку. Мы стали расчищать это место,  вывезли 8-9 тележек мусора. Я мобилизовала дубровских и акуловских мужиков, чтобы они вырубили все кустарники,  деревья и потом бульдозером разровняли эту площадку. Стали копать наугад. Мне какая – то невидимая сила подсказала: «Копать нужно здесь». И каково было наше удивление, когда на ровной земле после бульдозера  Алексей Николаевич Хоменко попадает на алтарную стену старого храма. И как бы все случайно получилось. После этого  моя вера утвердилась окончательно.  Поклонный крест сделали в Рязани и установили его  в алтаре старой церкви.


Из Воронежа мы привезли 5-6 колоколов и один маленький пропал. Он, конечно, особой роли не играл для звона. Но все равно. В церкви холодно,  пристраиваем котельную. Проводим газ и ставим котел.  В храме становится тепло. Все это делали: Сидорин Сергей, Сухоручкин Сергей, Хоменко Алексей.


30 октября 2004 года мы пригласили Владыку Павла из Рязани вместе с хором освятить престол. Люди не могли уместиться в здании церкви. И потом был обед для архиерея. Ему нужно было угодить, так как он не все ест. Из моего дома мы вытащили всю убогую мебель, поставили вместо нее столы, приготовили еду.


Вторую часть церкви: колокольню, пристройку освящаем в 2005 году. Опять приглашаем архиерея, только Дионисия из Касимова. Уже Рязанская Епархия была разделена на три. И мы уже подчинялись Касимовской епархии. Дионисий даже не знал, что в Дубровке есть церковь. И, когда его привезли в первый раз, он очень удивился,  что в Дубровке есть такая церквушечка, внутри вся нарядная, и там есть престол, и все сделано по канонам. Когда мы стали освещать эту церковь, пришлось мне сделать все по церковным параметрам.  Вот этот престол. Это была для меня такая мука, где какие зарезы, эта веревка 50 метров, которым опутан этот престол. В этом мне помогал отец Иоанн из Инякина. Потом его перевели в Шилово,  и сейчас он служит в Шиловской церкви.

 

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



Название статьи:   {title}
Категория темы:    История Мещеры А.И. Кондрашов
Автор (ы) статьи:  
Источник статьи:    ГАРО и воспоминания жителей с.Дубровки
Дата написания статьи:   {date}


Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!




Комментарии (0)   Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна !

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"



I Мировая война Артиллерия Белое движение Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Вольфганг Акунов Декабристы Древняя Русь История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Покорение Кавказа Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Фортификация Французская армия
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество» Издательство "Рейтар", литература на историческую тематику. Последние новинки... Новые поступления, новые номера журналов...




ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...