Главная > Д-библиотека > Дневник белогвардейца, 1919 год

Дневник белогвардейца, 1919 год


2 ноября 2008. Разместил: 996d67df0d686ca

Дневник белогвардейца

1919 год
3 Августа.
Тяжело быть полным мрачными мыслями, не верить в возможность благополучного исхода, и в то же время по наружности и перед подчиненными сохранять бодрость, разводить всем розовую воду, подбадривать всех сотрудников и поднимать уровень и качество их работы, дабы в пределах своего ведения выполнить максимум полезной и созидательной работы.
Обидно за невозможность высвободить Адмирала из под власти окруживших его влияний; я сделать этого не могу, ибо я и мои доклады не нравимся Адмиралу; я всегда могу вырвать у него нужное мне решение, но то же и одновременно могут сделать лица совершенно противоположного направления; нет никакой гарантии в том, что принятое решение не будет отменено или разбавлено и добавлено так, что лучше бы ничего не делать.
Все зло в полной бессистемности, в калейдоскопической смене настроений и решений, в метании без руля и ветрил под сомнительным влиянием разномастных советчиков, в бесплодных поисках лучших решений и спасительных средств.
И чем искреннее, убежденнее и энергичнее эти советчики, тем хуже, ибо самая посредственная система лучше той каши, которая получается от постоянной смене решений и от извилистого болтания нашего курса.
Сейчас Адмирал крепко захвачен казачьей коалицией и примазавшимися к ней омскими политиками и разными честолюбцами, родителями всевозможных панацей по спасению положения.
Ночью арестован главный начальник военных сообщений Ставки и тыла генерал Касаткин и несколько железнодорожных служащих; последним предъявлено обвинение во взяточничестве, а Касаткину в бездействии власти.
Сенсация в Омске по этому поводу огромная, но нездоровая.
Говорят, что вина Касаткина состоит в том, что ему было доложено, что комендант станции Омск поручик Рудницкий берет взятки, но К. не принял по этому докладу соответственных мер.
Подробности неизвестны; как то странно привлечение к ответственности одного из старших чинов Ставки и предавать его военно-полевому суду за то, что пятистепенный агент брал взятки; ведь, между Касаткиным и Рудницким имеется целый ряд промежуточных начальников. Кроме того, вся деятельность Касаткина, его редкая энергия, добросовестность и борьба со всякими злоупотреблениями резко противоречат предъявленным ему обвинением; это один из лучших и честнейших работников Ставки.
Приходил Хрещатицкий; очень долго и нежно журчал о необходимости послать авторитетное и пользующееся доверием японцев лицо (читай его самого) в Токио для ведения там всех сношений по отпуску нам снабжений; доказывал, что ведение [255] переговоров через некомпетентных лиц уже привело к тому, что Такаянаги вошел в прямые сношения с Моррисом и на некоторые вопросы X-го, ответил ему, что все будет решено по соглашению непосредственно с представителем Соединенных Штатов.
Несомненно, что вся эта интрига заведена самим Хрещатицким, которому до зарезу хочется попасть в Токио на хорошее содержание и праздное ничегонеделание; он бегает по разным лицам и миссиям, обхаживает всячески Адмирала и в производимой мути думает ухватить заветную рыбку.
Ушел от меня очень недовольным, так как я высказал полное несогласие с бесцельным назначением какого-то особого представителя, раз мы имеем в Японии своих агентов, военного и министерства финансов, с целым штатом приемщиков.
Журчал про непригодность Розанова, про ошибочность политики Иванова-Ринова и видимо хотел попасть мне в тон; очевидно, он ведет какую-то махинацию по самоустройству и боится моего противодействия. Едва ли сегодняшний визит окрылил его надежды.
На дороге ряд крушений; каторжный труд личного состава железнодорожников, невероятно напряженный за время эвакуации, очевидно, всех вымотал и переутомил. Ведь, выполнена по истине гигантская работа, так как в течение одной недели, при самых тяжких условиях, мы успели угнать по двум одноколейным путям сорок семь тысяч вагонов, составляющих две ленты поездов в триста семьдесят верст длины.
Особенно тяжела служба ночью, так как нет керосина для паровозных фар и поезд летит в полной темноте, на авось.
С нетерпением жду приезда генерала Н.Н. Головина; с личной точки зрения это освободить меня от должности, на которой я не в состоянии приносить пользу, а в интересах общих дел, быть может, Головину удастся приобрести здоровое влияние на Адмирала, освободить его из Омского и казачьего плена, и сделаться настоящим руководителем нового курса. Я никогда не видал Н.Н. Головина, но отзывы о нем слышал всегда самые благоприятные.
Чем скорее он приедет и чем скорее я уйду, тем будет лучше для дела, так как я совсем не подхожу к характеру Адмирала и всей Омской обстановки, а тогда мое движение против общего течения бесполезно, а для общей системы, — вернее бессистемья, даже вредно.
Я слишком резок для Адмирала; его уверили, что я мрачный пессимист; что моя окраска всегда сгущена; что я вижу всегда только скверное; что я вздорен и неуживчив и т.п. Я вижу, что к моим докладам он относится с осторожкой, не умея иногда скрывать предубеждения; он уступает силе доводов и искренности убеждения, порывисто переходит на мою сторону, но все это мимолетно, непрочно и только до чьего-нибудь доклада, который разобьет мои доводы и может привести к новому, совершенно иному решению.
Я знаю, что те, кому я мешаю в их честолюбии и личных делах и которые боятся моей резкой критики и прямолинейности, пользуются всяким случаем, чтобы показать, что я желчный и завистливый брюзга, которому хочется во все совать свой нос и который по неуживчивости характера и неудовлетворенному честолюбию на все ворчит.
При умении потрафить Адмиралу и при подтасовке фактов доказать это не трудно, ибо вся моя деятельность идет вразрез со всем остальным, причем в оценках, критике, выражениях, характеристиках, а иногда и распоряжениях я действительно не стесняюсь, но делаю это не по тем причинам, которые выставляются моими противниками, а потому, что иных способов воздействия нет, а иногда сугубой резкостью хочется обратить внимание верхов на совершающееся в заставить их призадуматься, присмотреться и покопаться. [256]
Лично мне безразлично, что мой, так называемый, пессимизм и мое отчаяние от предвидения будущего вся эта темная компания оценивает, как озлобленность честолюбца и зависть; им, по их существу, не дано понять, что могут быть иные более чистые чувства и побуждения, которые вызывают эти пессимизм и отчаяние.
Быть может, мой крупный недостаток в том и заключается, что во мне мало честолюбия, мало заговорщической энергии, мало желания разметать всю эту кучку и самому пробраться на более решительные амплуа.
4 Августа.
Дело с арестом Касаткина возмутительно по своей поспешности; все это проведено с черного крыльца, с очень темным участием контрразведки и под несомненным влиянием адъютантской передней, использовавшей вспыльчивость Адмирала и его желание реально и круто показать свою силу в борьбе со служебными злоупотреблениями. Быть может, и искренно, но по мальчишески задорно и умело, ближайший антураж Адмирала подбил его громово хватить по взяточничеству и казнокрадству; провели все очень секретно, при деятельном участии контрразведки, постаравшейся потрафить начальству, на что ее дельцы большие мастера.
Казалось бы, что при замятом деле Зефирова с его возмутительной покупкой чая за тройную цену, при лежащем без движения деле Омского Военно-Промышленного Комитета, при грабительском режиме атаманов и при темных порядках в деятельности некоторых агентов Министерства Снабжения можно было давно найти десятки случаев, чтобы показать силу и грозность власти, готовой испепелить все зло и всех, кто его творит.
Вместо этого, адъютантская передняя выследила одну из мелких компаний местных взяточников и, не понимая, что творит, настроила Адмирала грохнуть по всей этой воробьиной куче сразу из Царь Пушки.
Касаткина примазали к сенсации, ради пущего эффекта и показательности беспристрастия власти, не останавливающейся перед положением виновных; бедного Касаткина заставили играть роль того украшения из овощей, которое прибавляется в плохих ресторанах к разным блюдам, чтобы скрасить порченный материал и плохое приготовление.
Все, знающие Касаткина, возмущены его арестом; Устругов ездил к Адмиралу по этому поводу; Адмирал как-то сконфужен, но приказ о предании суду уже отдан и дело идет.
Написал Бурлину, как заместителю наштаверха, официальное письмо и, как старший офицер Генерального Штаба, прошу осведомить о причинах ареста генерала Генерального Штаба и выражаю уверенность, что это какое то очень печальное недоразумение и что наштаверх примет необходимые меры, чтобы впредь оградить наш корпус от таких неожиданных, обидных и печальных недоразумений.
В ответ получил только приказ Верховного Главнокомандующего о предании Касаткина военно-полевому суду за бездействие власти, обычное умывание рук и спасение за приказ и за букву.
Сидели, зевали, мямлили, покрывали миллионные хищения Зефирова и Ко. Военно-промышленников и т. п. и, вдруг, по наущению адъютантской челяди из дворцовых передних, начинают гвоздить без всякого разбора. Ну, как же тут не быть пессимистом.
Приехал с фронта начальник 1 кавалерийской дивизии Генерал Милович (настоящий генерал, участник большой войны); рассказал про творящиеся на фронте безобразия, про безграмотные распоряжения юнцов командармов и комгрупп, впереди всех удиравших от возможных неприятностей слишком близкого соседства с красными; по его словам, под Челябинском уложили лучшую часть офицерской и инструкторской школы.
Смотрю на карту и наизлющим образом злюсь; если бы, вместо преступной авантюры (Д.А.) Лебедева, мы стояли бы теперь за укрепленной линией Тобола, сохранив все резервы, подняв материальное и моральное состояние отдохнувших войск и предоставив красным нападать, — как бы выгодно было наше положение. А сейчас наше [257] положение много хуже того, что было год тому назад, ибо свою армию мы уже ликвидировали, а против нас, вместо прошлогодних совдепов и винегрета из красноармейской рвани наступает регулярная красная армия, нежелающая, — вопреки всем донесениям нашей разведки, — разваливаться; напротив того, она гонит нас на восток, а мы потеряли способности сопротивляться и почти без боя катимся и катимся.
Весь ужас в том, что гонит нас не красная армия, не искусство ее вождей, а результаты профессиональной безграмотности нашего наштаверха, его мальчишеского задора и самомнения; нас гонит неуменье сорганизовать настоящую армию, поставить на ответственные места опытных и знающих исполнителей; нас убивает превалирование честолюбия над подвигом, задора над опытом, авоськи над расчетом, усмотрения над законом, безвластие и общий нравственный развал.
Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и что еще хуже ненависти, оно нам уже не верить, от нас не ждет ничего доброго.
Весь тыл в пожаре мелких и крупных восстаний и большевистских и чисто анархистских (против всякой власти) и чисто разбойничьих, остановить которые силой мы уже, очевидно, не в состоянии. Вот годичные результаты работы Ставки на фронте и Правительства в стране; от таких итогов можно не то, что пессимистом сделаться, а выть от отчаяния. Стоим опять перед разбитым корытом, с задачей начинать все снова, в самых тяжелых условиях.
Омские оптимисты кричат, что вот де поднимется Сибирское казачество и красные посыпятся, как чурки; очередные выкрики на тему, "шапками закидаем". Если бы это было правдой! и ведь, верить этому может только тот, кто неспособен ни к какому подсчету и учету всего происходящего и способен жить в атмосфере трескучих фраз, пускания мыльных пузырей и построения маниловских воздушных замков.
Я считаю, что наше спасение в Деникине и в том, чтобы нам удалось продержаться до зимы, приступив немедленно к самым коренным и решительным реформам, как в армии, так и во всей системе государственной работы. Надеюсь, что приезд Головина и командование М.К. Дитерихса успеют тогда внести систему в организации, сократить усмотрение, ликвидировать или сузить влияние атаманщины, поставить на верхи опытный командный состав и упорядочить снабжение; тогда к весне 1920 года можно будет иметь небольшую, но надежную и хорошо управляемую армию и готовые резервы за ней, т. е. то, что нужно, чтобы быстро, как говорится, в два счета, покончить с красной армией. Одновременно надо добиться занятия тыла союзными гарнизонами и введения там законности и здорового порядка.
Разведка сообщает, что нажим красных должен ослабеть, так как имеются де данные, что большевики собираются, в случае развитая успехов Деникина, отходить на Туркестан, Индию, Персию и Китай, чтобы зажечь там такой красный пожар, который спалит всех союзников. Наши оптимисты готовы строить на этом самые радужные планы.
5 Августа.
Отход фронта продолжается; остатки третьей армии с огромным трудом выкарабкиваются из того катастрофического положения, куда завело их честолюбие (Д.А.) Лебедева и его желание спасти свою валящуюся репутацию. Все положение теперь зиждется на том, что сделает Дитерихс; пока, он отдал весьма дельные распоряжения самым спешным порядком отвести за Тобол наиболее расстроенные части армий и дать им отдышаться; не нравится мне только то, что, как заявлено, это делается для последующего перехода в наступление, т. е. для того, на что мы совершенно сейчас неспособны. Эта нелепая привязанность к наступлению во что бы то ни стало и боязнь "подлой" обороны составляют лейтмотив нашей Ставки, где главные места по оперативной части заняты преподавателями нашей военной академии, помешавшейся после 1905 года на идее наступления; у нас, ведь, даже уничтожили самое слово "оборона" и подвергли херему всякого, кто осмеливался даже мыслить, что на войне бывают, - и нередко, - такие случаи, когда оборона является лучшим способом действия. [258]
Бывая в Ставке, отдыхаю, глядя на работу Полевого Инспектора Артиллерии генерала Прибыловича, выполнившего и продолжающего выполнять огромную и планомерную работу по восстановлению нашей артиллерии; сам Прибылович это редкий талант по организации, подвижник идеи и долга, поразительный пример для всех подчиненных в отношении добросовестности, работоспособности и выполнения идеала быть первым среди подчиненных по работе и последним на отдыхе; все у него систематизировано, налажено, находится у него в руках и дает блестящие результаты.
Вечером заседание Совета Министров; перед заседанием обычный в таких случаях доклад о положении на фронте, делаемый, по вступлении в должность первого генерал-квартирмейстера генерала Андогского, лично им самим; доклад оставил на мне самое неприятное впечатление своим оптимизмом и замазыванием очень тяжелого положения; вместо того, чтобы сказать членам Правительства правду Андогский очень цветисто, с апломбом опытного лектора повествовал об "оздоровлении армий", о возможности скоро опять перейти в наступление и о том, что в Челябинской операции наши войска показали блестящие способности маневрировать; такие вещи можно докладывать только по незнанию и по неспособности понять положение армий или же с заведомым намерением скрыть правду и выгородить Ставку.
Быть может, вполне допустимо нисколько вуалировать подобные доклады особенно в деталях, которые, не будучи существенными, способны навести ненужное уныние на малопонимающих военное дело членов правительства, жены, друзья и подчиненные которых немедленно растащат панику по всем стогнам столичного града Омска; но такая разумная осторожность бесконечно далека от того благополучия, хвастовства и славословия, коими журчал сегодня сладкоглаголивый академист.
Вместо чрезвычайно опасного гашиша такого лживого оптимизма, представитель Ставки, уполномачиваемый осведомлять Правительство о состояния фронта и ходе боевых действий, обязан сказать членам Правительства правду, показать им опасность положения, убедить их в необходимости сильных решений, одним из коих должен быть немедленный отъезд правительства и Адмирала из Омска, что очень легко объяснить, включив Омск в армейский район, что делает пребывание правительства в нем недопустимым и по логике и по положению о полевом управлении войск.
Ведь, таково желание фронта, Дитерихса, командующего войсками Омского округа и тех немногих лиц, которые понимают, что прочность правительственной власти не может зависать от пребывания ее в Омске; французское правительство не хотело оставлять Париж в самые тяжёлые минуты немецкого навала на фронте, но было бы по детски глупо и смешно равнять нашу растрепанную казачью станицу и факт переезда из нее довольно безразличного для населения правительства с фактом переноса французской столицы куда-нибудь на юг Франции.
Третьего дня, в кабинете председателя совета министров я очень осторожно начал разговор о своевременности подумать о переезде на восток, но на меня накинулись так, как будто я говорю нечто недопустимое; особенно горячился искренний, решительный и импульсивный Пепеляев; сегодня, после доклада Андогского, наши оптимисты совсем расцвели и, подойдя ко мне, говорили: "вот видите, как вы ошибались, говоря о положении фронта". Ответил им, что остаюсь при старом мнении, так как считаю, что лучше переехать заблаговременно, чем в обстановке общего пожара; это будет только умная гарантия от всяких случайностей и об этом нужно думать так же, как и о том, чтобы бросить бредни о наступлении, а перейти к обороне на укрепленных позициях до тех пор, пока не укрепимся настолько, чтобы иметь действительное право на наступление.
Вечером заседание у Адмирала с приглашением всех старших генералов; надеялся, что наконец то все обсудим и примем сильные решения а вышло, что только поболтали и разменялись на самые жалкие мелочи.
Очень много бубнил Иванов-Ринов, настоящий митинговый оратель; Адмирал слушал его с удовольствием, потому что тот подавал материал, приходившийся по душе Адмиралу. [259]
Бесконечно долго жевали вопрос об организации белой гвардии, ставшим очередным, модной nouveaute, в которой видят спасение от всех зол. Иванов-Ринов с наслаждением старой полицейской ищейки смаковал вопрос об облавках в Омске на офицеров и о постановке по Иртышу постов для ловли дезертиров с непременным их расстрелом; казалось бы, что столь высокому и собранному для важной цели совещанию совершенно неуместно заниматься такой дрянью, но на ней проболтали больше часа.
Едва добился слова и высказал, что спасение не в создании насильственно белой гвардии, не в сугубых карательных мерах, а в установлении крепкой и реальной власти, приказы и распоряжения которой беспрекословно исполнялись бы ее агентами и были бы для населения не только жупелом и писаной бумагой; надо покончить с атаманщиной на фронте и в тылу и с разными автономными организациями; надо, чтобы власть была освобождена от тлетворного влияния разных кружков, партий, сословных и классовых организаций.
Немыслимо существование такой власти, которой приходится гадать на пальцах исполнять или нет отданное распоряжение и при неисполнении делать вид, что она это не замечает.
С военной точки зрения дряблая власть не мыслима и все атаманствующие элементы должны быть сокрушены во что бы то ни стало, ибо это белый большевизм язва, гангрена, которая нас слопает.
Нужны героические меры по сокращению армий, по уничтожению расплодившихся обозов и по расформированию дивизий в 400 штыков при 6—7 тысячах нестроевых и штабных чинов. На командные должности надо поставить настоящих начальников, умеющих распоряжаться боем и войсками; нужно, чтобы начальники и штабы "колыхнулись и своим примером показали, как надо служить родине в столь тяжкие времена. Надо открыто глядеть в лицо опасности от развала офицерства, потерявшего те кадры героев, которые простыми бойцами поднялись против господства красных мучителей своей родины и своего народа.
Нужно все это сознать, оценить всю его важность и грозность, поставить на очередь текущего часа целый ряд неотложных организационных реформационных вопросов и властно их осуществить; полицейские же меры, облавы и пр. предоставить усмотрению командующего войсками округа и его комендантам.
Затем я коснулся вопроса о резервах, о несоответственных способах их подготовки и выразил сожаление, что фронт израсходовал наши последние резервы, причем было нарушено обещание не трогать их ранее середины Августа.
Адмирал был очень рассержен моим докладом, не дал мне кончить, а, когда я хотел впоследствии возражать Иванову-Ринову, то сделал вид, что не слышит моей просьбы дать мне слово.
Меня решительно, но одиноко поддержал один только генерал Матковский, заявивший, что вполне присоединяется к словам управляющего военным Министерством. Моя горячая речь осталась только сотрясением воздуха; вместо ее обсуждения, занялись вновь полицейскими измышлениями Иванова-Ринова. Только старая дисциплина удержала меня от того, чтобы встать, извиниться каким-нибудь предлогом и уйти из этого заседания.
Вернувшийся с фронта (Д.А.) Лебедев выглядит по прежнему важно, беззаботно и весело, его пустая голова и ничтожное сердце, очевидно, не понимают, что его честолюбие проложило армии и родине длинную тропу бед и испытаний; что, благодаря его профессиональной безграмотности сведены на нет все успехи прошлого года и что сейчас наше спасение только в том, чтобы немедленно выгнать из Ставки его и его никчемушных сотрудников по погублению сибирских белых войск и начать все снова.
(Д.А.) Лебедев со свойственной ему ревностью и надменностью набросился на Матковского за то, что подчиненный последнему округ не сумел приготовить во время 11, 12 и 13 дивизии, сказав, что начальники дивизий и командиры полков оказались никуда не годны, так как управляли боем по телефону. [260]
Чем виноват Матковский, все время докладывавшей, что дивизии для боя не готовы, в том, что эти дивизии были жульническим образом уведены на фронт, где их погнали в бой, не считаясь с тем, что они не умели маневрировать и не кончили курсов стрельбы. При этом погнали в бой чуть ли не из вагонов, поставили сложнейшие боевые задачи; одна из дивизий была пущена в бой после 62 верстного перехода, причем последние 16 верст ее гнали форсированным шагом; такихъ преступных экспериментов не выдержали бы и многие дивизии старой кадровой армии.
Вечером заседание Совета Министров. Общая грозовая атмосфера развязала языки и начались взаимные попреки и уязвления. Преображенский очень ядовито сказал, что доправительствовались до того, что даже грудные дети нас ругают. Раздрайка выяснилась капитальная.
Хотели по примеру всех запутанных и катастрофических времен и положений образовать совет обороны с участием в нем министров.
Как представитель военного ведомства, решительно высказался против, заявив, что в обычное время это было бы вполне целесообразно, но сейчас нужна сильная и единая на фронте власть и одна доверенная голова, и связывать их разными советами не время; пользы от этого никакой, а всякой проволочки и возможного вреда сколько угодно.
В городе сплетничают, что некоторые дальновидные министры достали, на всякий случай, пролетарские костюмы.
Адмирал опять уехал на фронт, убеждаемый близкими советниками, что в этом что-то магическое, способное выправить положение.
Тюмень накануне перехода к красным. Дитерихс пытается произвести реорганизацию армии, но сейчас это почти неосуществимо в обстановке общей разрухи.
Иностранцы под разными благовидными предлогами начинают отбывать на восток — зловещий признак того, что мы "взвешены" и найдены "легкими".
Вечером потерял несколько часов в безнадежной теперь комиссии по снабжению предметами первой необходимости населения местностей, освобождаемых от большевизма; как это характерно для нашей правительственной работы вне времени и пространства; неужели же нет ничего более срочного и реального?
В довершение словесного потопа, на заседание прибыли новые члены из состав Гос. Экон. Совещания, пожелавшие отличиться; они томительно заливали нас потокам красноречия на разные темы о выеденном яйце.
7 Августа.
Лебедев пытается проявлять кипучую деятельность; собрал, как военный заместитель Адмирала, продолжение последнего совещания. Просидели около шести часов, занимаясь невероятными пустяками. Началось с создания белой гвардии и первым оратором выступил сам наштаверх, понесший какую-то детскую околесицу. На этот раз не выдержал, перебил его доклад и коротко выявил всю его несостоятельность.
Важный наштаверх натопорщился и попробовал стать в положение повелевающего, но я закусил удила; единодушная поддержка большинства участников заседания мне выявленная, сбила (Д.А.) Лебедева с гордой позиции.
Вглядываясь все чаще во внутреннее содержание этой большой по наружности, но ничтожной по содержанию фигуры, завидуешь удаче большевиков и неблагосклонности к нам фортуны, выбросившей во главу распоряжения сибирскими войсками такую безнадежную ограниченность.
Бетонноголовый, но очень решительный Сахаров пытался опять наступать, причем окончательно расквасил последние сохранившиеся остатки своей армии. При этом произошла какая-то частичная катастрофа, которую усердно скрывают. Дитерихс занялся приведением в порядок армейских тылов; сейчас это легче сделать, так как многочисленные штабы, управления и хозяйственные склады, спасая свои шкурки и достатки, в паническом стремлении удрать подальше от фронта проскочили за Омск, лишились непосредственного заступничества своих командармов и их сейчас не трудно ущемить и ликвидировать. Дитерихс послал несколько полномочных комиссий, чтобы все это разобрать. [261]
В Барнаульском районе начались крупные восстания — результат хозяйничанья разных карательных экспедиций и отрядов особого назначения; к Вологодскому приезжал из Славгорода какой-то крестьянин, из бывших членов Государственной Думы и жаловался, что в их округе нет деревни, в которой по крайней мере половина населения не была перепорота этими тыловыми хунхузами (очень жидкими по части открытой борьбы с восстаниями, но очень храбрыми по части измывательства над мирным населением).
Предлагал Пепеляеву внести совместно проект об установлении для чинов милиции и особых отрядов тройных окладов пенсий и жалованья, дабы привлечь туда более здоровые элементы.
Он мне ответил, что очень бы хотел улучшить их материальное положение, но боится переобременить средства государственного казначейства; я разозлился и сказал, что эта боязнь доведет до того, что и казначейства не будет, да и боящихся тоже.
8 Августа.
Продолжительное заседание Совета Министров с вызовом туда Лебедева и всех генерал-квартирмейстеров. До начала заседания поднял вопрос об эвакуации Омска, указав, что таково общее желание фронта, Дитерихса, окружного начальства. Получил ответь, что зато категорически против сам Адмирал и все союзники, которые де считают, что отъезд Правительства из Омска это его гибель, и что таково мнение всех знающих настроение Сибири.
Что касается ссылки на население, то это форменная ложь, ибо правительством настолько не интересуются, что 90% не обратит даже внимание на такое перемещение; использует этот факт, конечно, большевистская пропаганда и антиправительственная агитация, но этой прелести на нашей шее и за нашей спиной столько, что никакой новый добавок не ухудшит общего положения.
Тон совещания был дан Михайловым, который с огромным пафосом, звенящим голосом и в очень красивых фразах заявил, что отъезд Правительства из Омска невозможен и что оно должно оставаться здесь до самого конца.
После этого начала, многие члены Совета, напоминавшие до начала заседания мокрых куриц, взбодрились и полились речи в духе Мининых и Пожарских, вплоть до выхода всех министров с винтовками в руках, когда придется защищать Омск.
Слушал в полном недоумении; какой злой рок отнимает у очень неглупых и по своему дельных людей здравый смысл в таком серьезном деле?
Лебедев и бывшие с ним генквары расписали полное благополучие на фронте и быстрое возрождение или, как выражается Андогский, "оздоровление армий".
Я деликатно спросил, проверены ли Ставкой эти оптимистические, а для меня лично сомнительные сведения, и получил ответ (Д.А.) Лебедева, что были посланы генералы и чины разведки, которые подтвердили правдивость утешительных донесений штармов и штабов групп.
Такой определенный ответь должен лечь на совесть его дающих. Я ему не верю, так как я видел десятки прибывших с фронта настоящих, понимающих дело офицеров и большинство их говорить другое и столь ярко и определенно, что даже с поправкой на неизбежны пессимизм, выводы получаются не только неутешительные, но почти что безнадежные. По заявлению фронтовых офицеров, главная болезнь наших скороспелых формирований: "не хотят воевать, не хотят ходить, не хотят терпеть", ну а с этим ничем, кроме чисто комиссарских и нам неподходящих средств, уже не справиться.
Как никак, а Лебедев очень твердо заявил Совету Министров, что армии через две недели перейдут в новое решительное наступление; к этому блюду быль преподнесен соус из сфабрикованных, несомненно, в разведке сведений о полнейшем разложении красной армии. Как это мало вяжется с тем, что было под Челябинском, когда мы, употребляя выражения Андогского, великолепно маневрировали и войска проявили высокие боевые качества, и все же ушли с разбитыми носами, не будучи в состоянии разбить "разлагающиеся красные войска". Хотелось спросить [262] Лебедева, кто же врет, он сам или квартирмейстер, заведывающий операциями, или квартирмейстер, ведающий разведкой.
В концов заседания получена телеграмма Верховного Правителя о немедленной эвакуации из Омска всех министерств; я облегченно вздохнул и мысленно поблагодарил Дитерихса, под влиянием которого было принято это благое и умное решение.
Это было полной неожиданностью, так как только что Совет Министров, успокоенный заявлением Лебедева, решил из Омска не уходить и Омска не эвакуировать.
Начались новые дебаты, в результате которых превозобладало решение Михайловского большинства, всецело поддержанного представителями Ставки, и Совет Министров, не обращая внимание на телеграмму Адмирала, постановил из Омска не уважать, а только свернуть министерства до последней возможности с тем, чтобы их легче было потом эвакуировать.
Вместо дела, решили заняться взывательной и рекламной шумихой и "показа стране и населению, что Правительство бодро смотрит на будущее, что оно сильно, решительно и перешло к властной, энергичной работе на устройство страны и на ее защиту. Что может быть пустопорожнее этих трескучих фраз после годовой деятельности, реально показавшей, что сумело дать стране это самое правительство во время расцвета своей силы и кульминационного положения. Кто поварить теперь трескучке, которой завтра оклеят все Омекие заборы и плакатные доски на больших станциях. Ведь, население ценит нас не по величине плакатов и не по звучности взывательных фраз, а по делам нашим.
Вообще, к концу заседания пар поднялся очень высоко, но я видел, каким он был в начале заседания, а то, что так быстро поднимается, падает в минуты испытаний еще быстрее.
Сначала хотел подать особое мнение, но видя, что михайловское правительство победило, и что решения об эвакуации Омска не изменить, махнул рукой; вышло кстати, так как при голосовании оказалось, что при присутствии Лебедева я права голоса не имею.
Вторая часть заседания ушла на обсуждение вопроса о создании Комитета обороны; Тельберг, ярый сторонник этой идеи поднес ее под умело составленным соусом и получил одобрение Лебедева и Ко. Решение запоздалое; существуй комитет раньше, быть может, при его помощи можно было парализовать неумелую деятельность Ставки и справиться с беспорядками по Министерству Снабжения; сейчас же — уже не до комитетов.
Получил неприятное известие, что вагоны, отправленные мной для южной армии, туда не проскочили; произошло это потому, что офицеры приемщики не поехали вместе с эшелонами и последние, никем не опекаемые, болтались по станциям и попали в Челябинск уже ко времени его очищения и их погнали назад в Курган. Сообщил об этом командарму южной с просьбой расстрелять немедленно этих приемщиков, если те к нему явятся.
Положение южной армии трагическое; она всегда была каким-то пасынком – сначала у западной армии, а потом у фронта; у ней не было собственной этапной линии и ей перепадало только то, что благоволила пропустить западная армия. Между тем, судя по всем распоряжениям и действиям, у командующего этой армией генерала Белова хорошо сделанная голова, правильно поставленное мышление, хорошее знание дела, понимание значения тыла и заботливость о войсках.
При наличии в наших операциях здравого смысла, южной армии должно было принадлежать преобладающее значение, как ближайшей к Деникину, но этого (причины, Господи, Ты веси) не произошло.
Сейчас наши ставочные стратеги сначала привели эту армию на край гибели, обеспечивая ею Челябинскую авантюру с юга и задерживая ее своевременный отход, а потом валят на нее, такие несосветимые по своему идиотству задачи — "обязательного прикрытия дороги на Ташкент, для чего ей разрешается постепенно отходить, скользя левым флангом вдоль Ташкентской железной дороги". Только протухшие мозги могут [263] родить такую задачу, очень эффектную в академической аудитории или в диссертации, но нелепую в современном положении южной армии.
Беспокоюсь очень за Уральцев и их снабжение; то, что слышу про этих этических борцов против красных, сделало их моей слабостью, и я готов на все, чтобы им помочь. Сам теперь уже бессилен продолжать что-нибудь им посылать и усердно просил Нокса взять их снабжение на себя подачей всего необходимого по Каспийскому морю на Гурьев. Отзывчивый, как всегда, Нокс обещал сделать все возможное.
9 Августа.
Маленький проблеск приятного в виде надежды наладить собственную выделку хирургических инструментов, гигроскопической ваты и лигнина; нашел машины и знающих дело людей; во всем этом огромная нужда и возможность стать на собственные ноги очень приятна.
Вернулся домой в три часа утра; так долго тянулось заседание совета министров, в котором большинством семи голосов против шести одобрен проект совета обороны, для фронта совершенно не приемлемый. Я долго боролся против этого решения, но видя свое бессилие, написал записку-протест и передал ее Бурлину с просьбой доложить Адмиралу мое мнение.
Вот, если удержимся до зимы, то тогда надо обязательно создать такой советь, но не в Тельберговской или советской редакции, а как помощь Адмиралу в его работе и как корректив Ставки и Снабжений. У Тельберга получается очень скверная копия гофкригсрата, да еще из штатских людей.
Вчера состоялась публичная лекция полковника Котомина, бежавшего из Красной Армии; присутствующие не поняли горечи лектора, указавшего на то, что в комиссарской армии много больше порядка и дисциплины, чем у нас, и произвели грандиозный скандал, с попыткой избить лектора, одного из идейнейших работников нашего национального Центра; особенно обиделись, когда К. отметил, что в красной армии пьяный офицер невозможен, ибо его сейчас же застрелить любой комиссар или коммунист; у нас же в Петропавловске идет такое пьянство, что совестно за русскую армию.
10 Августа.
Новая серия картин Омского кинематографа. Лебедева решили убрать, а на его место по должности Наштаверха и Военного Министра назначается Дитерихс, остающийся вместе с тем и Главнокомандующим Восточным фронтом; сначала вздваивали должности, а теперь начинают их встраивать; неужели же думают, то единство и стройность управления достигаются сваливанием в одну кучу трех совершенно несовместимых должностей — командной, штабной-оперативной и административно-тыловой. Нет людей, чтобы хорошо справиться с каждой из этих трех должностей в отдельности, и в то же время валят на одного человека все их три.
Лебедева назначили командующим южной степной группой, выдумав это абсурдное ненужное новое соединение только для того, чтобы спустить куда-нибудь ставшего уже невтерпеж всем наштаверха. Нам надо уничтожить десятки ненужных штабов и управлений; мы комичны с нашими бесчисленными штабами, и, несмотря на это создаем новый штаб армии, т. е. целое грандиозное по личному составу учреждение только ради того, чтобы устроить золотой мостъ выгоняемому по негодности и принесшему столько вреда ничтожеству.
Иванов-Ринов развертывается все шире и шире, гребет деньги и материалы обеими лапами, грозно машет руками и сулится не только все выручить, но и неукоснительно покорить под нозе всех противящихся.
Был вызван к новому Военному Министру Дитерихсу; видел его впервые; впечатление унес смешанное; есть какое-то "но", в котором еще не разобрался. Первые распоряжения до нельзя странные, так как упраздняются только что сформированные штабы фронта и управления главного начальника снабжений фронта и снабжение армий возлагается непосредственно на Главное Управления Военного Министра, то есть что то весьма импровизированное и противоречащее всему духу положения о полевом управлении войск; вместе с тем заявляется, что вся эта реформа только на 4—6 [264] недель, а когда начнется уже решенное наступление и фронт пойдет вперед, то управления главного начальника снабжений будут опять восстановлены.
Из этих распоряжений лезет какое-то непонятное мне легкомыслие и подозрение, что новое трехглавое начальство совершенно не представляет себе, как производятся и что значат такие преобразования и реформы. Это напоминает горизонт очень мелкого paдиyca; даже странно, что бывший генерал-квартирмейстер настоящего фронта не понимает, что такое значит сформировать и расформировать десяток очень сложных отделов, составляющих управление снабжений.
По сообщенному же плану выходит, что для Дитерихса эти сложные, требующие многих недель времени переделки, представляются тем же, что переложить поводья из одной руки в другую.
Ведь, даже при отлично налаженной общей организации, все такие реформы очень болезненно отзываются на войсках, перебивают обычный уклад их существования, вызывают разлаженность снабжения и всевозможные задержки.
Едва войсковые штабы и управления к чему-нибудь привыкнут, мы все ломаем и подносим им новое; все это вызывает в нашей скрипучей системе такие мертвые ходы, что у нас вверху идет вторая или третья перестройка, а низы продолжают жить по позавчерашней первой.
Исследование удравших в район Новониколаевска и даже Красноярска армейских и войсковых тыловых учреждений дало ничуть меня не удивившие открытия в виде 30 тысяч пар сапог в одном эшелоне, 20 тысяч пар суконных шаровар в другом, 29 тысяч пар белья в третьем и пр. и пр.; нашли вагоны с револьверами, биноклями и разным снаряжением, над которым мы распластывались, стараясь возможно скорее подать его войскам; все это попадало в руки разных начхозов, не в меру заботливых о будущих нуждах своих частей, и складывалось ими про запас на будущее время. А фронт и армии вопили, что у них ничего нет, не пытаясь даже заглянуть в хранилища своих же частей и учреждений.
Случай на почте дал мне возможность познакомиться с какой-то таинственной бухгалтерией между чехами и Жаненом; ко мне попал конверт, шедший от какой-то чешской комиссии к Жанену с требовательной ведомостью текущих ассигнований. Дежурный офицер вскрыл конверт и положил мне в очередную почту. Я наткнулся на эту бумагу, удивился, почему она ко мне попала, но, пробегая ради любопытства ведомость, узрел что, вслед за разными рубриками на разные виды довольствия, указывается к зачету круглая сумма в девять миллионов франков "за спасете для русского народа Каслинского завода".
Выходить, что чехи не только нагребли у нас сотни вагонов нашего имущества и разбогатели на нашем несчастии, но и ставят на какой-то таинственный счет разные "спасения", связанные с их вооруженным выступлением против большевиков.
Отправил эти ведомости по назначению, штаб Жанена поднял целую бурю требовал сурового наказания начальника полевой почтовой конторы; очевидно эта бухгалтерия составляет пока секрет ходких на разные приобретения чехов и их покладливого шефа и не подлежит оглашению до тех пор, пока не будет предъявлен при надлежащей обстановке общий счет за чешские услуги.
11 Августа.
Родилась новая организация Ставки: Дитерихс в тройной короне своих должностей с тремя помощниками Андогским, Бурлиным и мною, причем опять заявлено, что это только на несколько недель, до начала наступления, которое назначено в начале Сентября.
Затем, все будет так, как решить едущий сюда генерал Н.Н. Головин, назначаемый начальником Штаба Верховного Главнокомандующего. Наступление будут вести Сахаров и (Д.А.) Лебедев, причем последнему дадут всех казаков. Совершенно не понимаю, какое наступление возможно с остатками наших развалившихся армий и при полном отсутствии каких-либо резервов.
Имел двухчасовой разговор с Дитерихсом; он понимает недостатки существующей организации фронта, но недостаточно решителен в вопросе сокращения [265] старших штабов; к сожалению, он усвоил себе сибирскую точку зрения на то, что гражданская война требует старших начальников, ходящих в атаку с винтовкой в руке. Положение армий он учитывает неправильно, но считает себя непогрешимым авторитетом, подчеркивая, что все последнее время он провел в самой гуще войск и отлично знает их состояние и настроения.
Такое неправильное знание хуже незнания, ибо, при уверенности в правильности взгляда поведет Дитерихса на решительные шаги по части наступления. Он самым решительным образом отверг мое мнение, что армии уже неспособны к наступлению и рассказал мне идею предстоящей операции; наступление решено вести в пространстве между Тоболом и Ишимом, нанося главный удар своим левым флангом, на котором предположено сосредоточить все конные части. По идее план совсем хороший, но по состоянию войск и неимению резервов для развития длительной и напряженной операции, неосуществимый.
На мое замечание о том, что по моим сведениям солдаты, да и часть офицеров не хотят воевать, Дитерихс очень сухо заметил, что все это очень преувеличено и искажено разными болтунами, и затем все время держал меня в рамках разговора о снабжении; выходило на манер "сапожник, знай свои сапоги".
Тем не менее я спросил Дитерихса, какие же у него планы на случай неудачного наступления, на что он ответил: "разобьемся на партизанские отряды и, как в 1918 году, начнем снова". Это уже полный абсурд, ибо трудно представить себе обстановку, более отличную от 1918 года, чем настоящая; тогда мы боролись с разрозненными толпами местной красноармейщины, а сейчас против нас регулярная армия, руководимая военными спецами из нашего же брата; тогда население было за нас, а теперь оно против нас; все это делает партизанскую войну для нас почти невозможной.
Приходил сияющий и торжествующий Иванов-Ринов, плавающий в блаженстве разведенной им шумихи, торжеств, речей и похвальбы разгрома красных поднимаемой им казачьей силой.
Идет печальное повторение поднять настроение надрывом и угаром трескучих фраз; пользы от этого никакой, а вреда очень много, ибо туманить глаза, застилает правду, смягчает остроту положения и настраивает на неуместный оптимизм.
Поднимать настроение не мешает, но это надо делать умело и не словами, а делами; когда же тумань застилает дорогу "консулам, которым надо зорко смотреть далеко вперед", то немудрено свалиться в яму.
В нашей гнилой атмосфере очень успешно зарождаются разные песьи мухи: прибывший с юга генерал Лебедев 2-й, приняв, вместо Касаткина, должность главного начальника военных сообщений, выговорил себе право немедленного возвращения обратно в Екатеринодар для выбора себе там помощников и состава служащих, ибо местные, по его заключению, никуда не годны.
Ну, что все это он написал в докладе, это еще понятно, ибо со времен революции все обнаглели; но то, что Дитерихс дал свое согласие на эти условия, прямо умопомрачительно; трудно сказать, что больше: наглость просившего или абсурдность давшего.
Выходит, что явился из за морей некий гусь, отказался ехать на фронт, ухватил кстати подвернувшееся и подходящее по цензу место, признал всех неучами, повертел носом, и, вместо того, чтобы работать и учить нас неучей, отбывает опять на юг примерно на 5—6 месяцев, предоставляя неучам за него работать.
Написал письмо наштаверху с протестом против такого нелепого назначения; в былые времена в генеральном штабе такие случаи были органически невозможны.
Приходил ко мне порядочно выпивший Иванов-Ринов и в пьяной болтливости высказал несколько весьма характерных мыслей из своей системы управления: 1) предать суду и публично расстрелять некоторое количество спекулянтов (конечно, жена Его казачьего Превосходительства, привозившая с Дальнего Востока товары вагонами, ничего не платя за провоз, а потом публично продававшая их в Омске по кубическим ценам, к числу спекулянтов не относится). [266]
2) Устраивать постоянные облавы на офицеров и чиновников, причем известный процент захваченных тут же расстреливать.
3) Объявить поголовную мобилизацию, ловить уклоняющихся и тоже расстреливать
Симпатичная идеология, непредвиденная даже Щедриным, изобразившим в "истории одного города" самые разномастные типы российских помпадуров; несомненно, что в лице этого отставного Держиморды совнарком потерял замечательного председателя чрезвычайной комиссии, который затмил бы славу Дзержинского и К°.
И, однако, этот городовой вылез на амплуа общего спасителя и на него с надеждой и упованием взирает вся посеревшая от страха буржуазная слякоть, и ждет, что сей рыкающий лев наверняка избавить ее от красного кулака.
12 Августа.
Лентяи и трусы заволновались, засуетились; все стали проявлять суматошливую, хаотическую деятельность, особливо по части советов и спасительных рецептов; по диагнозу болезней государственно-общественных организмов это очень скверные признаки.
Сейчас омские канцелярии и приемные напоминают потерявшие регулировку машины или кинематографические ленты, летящие с двойной быстротой; обычная картина работы ленивых рабов, трясущихся перед надвигающейся грозой и пытающий в минуты наверстать то, что потеряно в часы и дни.
Поздно крепить паруса, когда от лени и недосмотра треснули мачты, а вся корабельная снасть сгнила.
Вся эта суматоха только усугубляет общий сумбур и отражается на обычной текущей работе; в одно русло сливаются часто самые противоречивые распоряжения, сталкиваются друг с другом, отменяют друг друга.
Масса охотников быть спасителями; появились прожектеры с первосортными и безотказными по части спасения рецептами; как и полагается всегда в такое время, появились изобретатели особоистребительных пушек, чудодейственных аэропланов, бомб и пр. и пр., — неизбежное явление — спутник случайного нервного подъема толпы, сопровождающего всегда критические периоды военного счастья.
Аппетит Иванова-Ринова по части денег и материалов не знает предела; от чувствует себя полновластным хозяином положения и не стесняется; хватка у него по этой части настоящая казачья. Сначала говорилось, что казакам нужны только одни винтовки, но это было повторением рассказа о приготовлении щей из топора; за винтовками посыпались требования, подкрепляемые весьма недвусмысленными угрозами на случай неисполнения, и ко вчерашнему дню сибирскому войску выдано: 102 миллиона рублей; все снабжение летнее и зимнее на 20 тысяч человек, седла, упряжь, значительная часть обоза и обозных лошадей.
Все наличие идет казакам; снабжение полураздетой и потерявшей свои запасы армии фактически приостановлено; на мои заявления получаю приказания прежде всего удовлетворить казаков.
Исполняю приказы, и вспоминаю рассказы свидетелей такого же поголовного выхода Оренбургских казаков, получивших всякое пособие и снабжение, a потом расплывшихся по своим станицам.
Кроме казны, Иванов-Ринов не забыл и буржуев; биржевым комитетам Сибири почти что приказано дать деньги для вспомоществования казакам.
Смотря на Ринова, думаю, что он временами даже искренен во всей деятельности и воображает что действительно из его шумихи что-нибудь выйдет; он одурманен честолюбием, головокружительным успехом своей затеи и увлечением веры в возможность повести людей на лишения и подвиг, взвинтив их минутное настроение шипучими словами.
13 Августа.
Вернулся домой в 4 ч. утра; в 11 часов ночи началось знаменательное закрытое заседание Совета Министров; грозность положения смыла сразу весь глянец искусственно дружеских отношений и началась грызня, обвинения и уязвления.
Гинс обрушился на заместителя председателя Совета Министров Тельберга на Совет Верховного Правителя с яркими обвинениями в олигархии, в проведении [267] указов задним числом и т. п. Это развязало языки. 10 месяцев совет министров был только фиктивной властью, исполняя все то, что было угодно Михайлову, Сукину и Ко., все насущные вопросы государственной жизни решались в секретных заседаниях пятерки министров-переворотчиков, членов Совета Верховного Правителя, причем остальные члены Совета Министров совершенно не знали, что делается в этом Совете и какие решения там принимаются; это была настоящая дворцовая камарилья, пленившая представителя верховной власти, помыкавшая им по своему желанию и управлявшая его именем.
В своем нападении Гинс воспользовался тем, что Тельберг, недовольный, что Совет Министров не принял его редакции проекта Совета обороны, а утвердил его в иной, неугодной Тельбергу, редакции, добился подписания Адмиралом указа, утверждающего Совет в Тельберговской редакции, причем для получения права первенства и преимущества над оставшейся, таким образом за флагом редакцией Совета Министров, указ Верховного Правителя был помечен задним числом (7 Августа) по сравнению с днем соответственного заседания Совета Министров.
Трудно найти название этому поступку, совершенному заместителем Председателя Совета Министров, Министром Юстиции и Генерал Прокурором ради удовлетворения своего самолюбия и ради того, чтобы настоять на своем; (при этом очень характерно, что по Тельберговской редакции права Совета обороны передавались Совету Верховного Правителя, т. е. той же олигархической пятерке).
Я вполне разделил мнение Преображенского и других уважающих себя министров о необходимости всему составу Совета Министров немедленно же подать в отставку, ибо происшедшим Совет Министров доведен до последней степени унижения и дальше идти некуда.
Тельберг всячески вывертывался, но факт настолько ясен, что было неловко слушать эти жалкие оправдания.
Гинс поставил на голосование, доверяет ли Совет Министров Совету Верховного Правителя, который ведет свою собственную политику, не считаясь совершенно со всем Правительством; это предложение, конечно, не получило большинства, ибо за Михайловым всегда стоит квалифицированное большинство в нашем Совете.
Предложение Преображенского о выходе правительства в отставку было также смазано под предлогом, что это отразится на настроении страны и фронта; думаю, что и та, и другой встретили бы наш уход с ликованием, хотя бы потому, что в этом крылась бы надежда на перемену неудачного курса и на улучшения.
Государственный Контролер внес предложение обратиться непосредственно к Верховному Правителю с запросом по поводу участившихся за последнее время единоличных указов, выпускаемых по таким случаям, в которых нет ничего спешного чрезвычайного, и что может быть проведено нормальным порядком через Совет Министров; предложение это также большинства не получило.
Постепенно страсти разгорелись, свалились все фиговые листы; во всей безнадежности представилась разрозненность, хилость и дряблость Правительства, пестрота его членов, искусственность состава, ничтожество председателя…
Начались бесчисленные голосования разных резолюций и предложений; результаты семь против пяти, шесть против шести и т. п. На голосовании, не помню, какой по счету резолюции я наотрез отказался голосовать (не воздержался, а отказался), заявив, что все сегодняшнее заседание слишком ярко показывает, что никакого объединенного Кабинета у нас нет, а при таком положении я считаю недопустимой профанацией голосование серьезнейших и животрепещущих вопросов государственного бытия и судьбы нашей родины. Не стоить тратить времени, чтобы голосованием доказывать всю пестроту и нашу разноголосицу по основным вопросам нашей общей деятельности. Сегодняшнее заседание открыло мне глаза, поставило точки над всеми i; сегодня я потерял право более сомневаться и поэтому я официально отказываюсь голосовать.
Вологодский совершенно растерялся, прекратил голосование и закрыл заседание, заявив что иного исхода у него нет. [268]
Вообще, заседание было на редкость колючее: в начале его Устругов заявил предъявив документальный доказательства, что Сукин передал союзным комиссарам, как уже подписанный всеми русскими представителями официальные копии им самим Сукиным составленного протокола совещания по железнодорожным делам, в котором, — вопреки нашим интересам и вопреки известного ему несогласия тех лиц, подписи которых он поместил, — союзному комитету предоставлялось полное право распоряжения всеми нашими железными дорогами.
Сукин нагло вывертывался, но видя, что против очевидности идти дальше нельзя и, даже не покраснев, самым нахальным образом заявил, что протокол уже в руках союзников, изменить его нельзя и поэтому надо искать какой-нибудь компромиссный выход.
Хорошо правительство, в котором возможно наличие милостивого государя способного в угоду иностранцам совершить такой проступок, пожертвовать основными нашими интересами, и дойти до такой наглости, чтобы решиться на рассылку союзникам не подписанного нашими представителями протокола под видом подписанного и нами принятого, поставив перед нами дилемму: или согласиться на заведомо невозможный для нас договор, или же объявить, что наше министерство иностранных дел способно на такие удивительные ошибки, как внесете подписи своих коллег на документы кои эти коллеги, как ему известно, не подпишут.
Я стал бы, конечно, за второе, ибо раз обнаруживаются такие факты, то с ними надо расправляться беспощадно, к чему бы это ни привело; раз внутри рак, его надо вырезывать,
Заявление Устругова замяли, молча выслушали наглое заявление Сукина и ничем дальше на него не реагировали.
Я отказался голосовать, когда поставили на голосование запрос Гинса, отражает ли Совет Верховного взгляды Правительства; предварительно отказа я высказал, что мне совершенно не известно, что творится в этом Совете, а затем я не знаю совершенно взглядов Правительства, несмотря на то, что почти два месяца имею честь заседать в совещаниях того учреждения, которое фиктивно считается почему то Правительством.
Тельберг очень усердно защищал заслуги Совета Верховного Правителя, как органа, "умеряющего экспансивность Адмирала", и заверял, что Совет смягчил и аннулировал много вредного из того, что могло произойти от этой "экспансивности".
Зачем было говорить эту бестактность по отношению к лицу, представляющему Верховную власть, и эту неправду? Адмирал вспыльчив, экспансивен, мало уравновешен, но не сам по себе, а в зависимости от, того материала, который доставляется ему докладчиками, советчиками и приближенными; при умном и честном информировании Адмирал будет способен только на хорошую экспансивность.
Все мы знаем хорошие и дурные стороны характера нашего Верховного Правителя, но никто не осмеливался до сих пор бросить какого либо упрека по его адресу, ибо не рассосалось еще чувство порядочности и сознание, что наш долг аннулировать мере сил и возможности недостатки носителя Верховной власти.
Сегодняшнее заседание это апофеоз всей деятельности нашего совета, — упали все ризы и стали видны все кости, все изъяны и язвы.
Когда возвращались домой, я весь трясся от негодования, а мой спутник Преображенский меня успокаивал и повествовал о том, что все у нас управлялось организованной компанией из восьми министров, возглавляемых Михайловым, делавших все, что нужно было им самим, их честолюбию и поддерживавшим их кругам, кружкам, союзам и организациям. Дикими в Совете, оказывается, считались я, Устругов, Шумиловский и Преображенский.
Пошел в министерство, не ложась даже спать; после такого заседания не до сна; меня, как с головой окунули в помойную яму. Несчастный, слепой, безвольный Адмирал, жаждущий добра и подвига и изображающей куклу власти, которой распоряжается вся эта компания, с внутренними достоинствами которой я сегодня познакомился. [269]
В армии развал; в Ставке безграмотность и безголовье; в Правительстве нравственная гниль, разладь и засилье честолюбцев и эгоистов; в стране восстания и анархия; в обществе паника, шкурничество, взятки и всякая мерзость; наверху плавают и наслаждаются разные проходимцы, авантюристы. Куда же мы придем с таким багажом!
14 Августа.
Дело Касаткина приостановили и обратили к доследованию; на втором заседании военно-полевого суда один из свидетелей (служивший в контрразведке) покаялся перед Касаткиным в том, что все им показанное по обвинению жены К. в дружеских отношениях с женой коменданта Рудницкого, к ней не относится, так как он принимал за жену Касаткина какую-то госпожу Александрову.
Выяснилось также, что все бездействие Касаткина заключалось в том, что один из мелких служащих его управления доложил ему, что комендант станции Омск берет с грузоотправителей взятки; Касаткин приказал подать ему об этом рапорт, но сообщавший эти сведения отказался, заявив, что он знает это, как негласный агент контрразведки, и может докладывать только приватно-конфиденциально.
Затем выяснилось, что Касаткина даже не опрашивали, как то следует по закону; вместо этого к нему приехал в гости полевой военный прокурор и за чашкой чая спросил, не докладывал ли ему кто-нибудь о взяточничестве коменданта станции, на что К. ответил, что докладывали, но что он не имеет права начинать следствие по заявлению, являющемуся, собственно говоря, анонимным доносом.
Этот разговор гостя с хозяином засчитали, как акт по производству дознания, - яркий факт для характеристики всего этого скверного дела. Хотели хлопнуть по преступникам, показать грозность и беспристрастность, а в действительности ничего кроме срама и конфуза для власти не вышло.
Был в Ставке; видел много офицеров, прибывших с фронта с разными поручениями, преимущественно по части снабжений; встретил нескольких старых знакомых по немецкому фронту и послушал их рассказы о состоянии армий; общее заключение, что присылаемые укомплектования могут при умелом обращении дать весьма сносных солдат, но зато большинство присылаемых офицеров ниже всякой критики; наряду с небольшим числом настоящих дельных офицеров прибывают целые толпы наружно дисциплинированной, но внутренне распущенной молодежи, очень кичащейся своими погонами и правами, но совершенно не приученной к труду в к повиновению долгу; умеющей командовать, но ничего не понимающей по части Руководства взводом и ротой в бою, на походе и в обычном обиходе. Очень много уже приучившихся к алкоголю и кокаину; особенно жалуются на отсутствие душевной стойкости, на повышенную способность поддаваться панике и унынию; свидетельствуют, что мне говорили и раньше и что отмечено в донесениях посылаемых мной на фронт офицеров, — что очень часто неустойчивость и даже трусость офицеров являются причинами ухода частей с их боевых участков и панического бегства. Мне показывали донесение начальника Ижевского гарнизона, в коем отмечалось, что задолго до прихода на Ижевский завод отходивших через него войск, он наполнился десятками бросивших свои части офицеров, которые верхом и на повозках удирали в тыл.
Сообщающие эти сведения совершенно справедливо говорят, что скоропалительность в выпуске офицеров из школы и отсутствие поверки их нравственных и военных качеств приносит армии великое зло, ибо сводит на нет всю гигантскую и геройскую работу настоящих офицеров. Дитерихс добился, наконец, что армии доставили сведения о действительной их численности; оказывается, что у нас около пятидесяти тысяч строевых чинов, при трехстах тысячах ртов; в армиях боевого элемента не больше 12—15 тысяч человек в каждой, т. е. примерно около дивизии хорошего состава.
Я очень удивлен малой решительности Дитерихса по части уничтожения ненужных высших войсковых соединений; нелепо иметь на 50 тысяч бойцов несколько десятков штабов армий, групп, дивизий, бригад; реорганизацию армий надо было [270] начать с беспощадного уничтожения излишних штабов. Говорить, что это невозможно, ибо подлежащее упразднению начальство этого не хочет и не допустит. Много надежд возлагается на формируемый казачий корпус; считают, что вскоре нам удастся собрать конную массу до десяти тысяч шашек, т. е. такую силу которая в руках талантливого и энергичного кавалерийского начальника может совершить большие дела. Прорвать красную паутину очень не трудно, а дальние идут степи, богатые продовольствием и фуражом, представляющие раздолье для широкого конного рейда с разгромом всего красного тыла.
К сожалению, у нас нет подходящего для выполнения такой задачи кавалерийского начальника; фронтовые офицеры, с которыми я говорил на эту тему, считают, что наиболее подходить к такой роли генерал Каппель, обладающей всеми необходимыми для этого качествами. Но горе в том, что возглавление этого корпуса уже предрешено внеконкурсной кандидатурой генерала Иванова-Ринова, давно уже мечтающего о победных лаврах и о выдвижении в местные Бонапарты, не без дальнейших надежд и на более высокое будущее.
Это аннулирует совершенно боевое значение конного корпуса, ибо нигде, как в кавалерии, успех не зависит так от боевых качеств ее начальника, его таланта, знаний, беззаветной храбрости, глазомера, настойчивости, разумной, а иногда и безумной решительности и уменья схватить, оценить и использовать обстановку.
Какой же кавалерийский начальник может получиться из этого полицейского выскочки, очень компетентного по части пресечений и нагаечно-зубодробительных усмирений, но полного нуля во всем, что касается боевого руководства вообще, а специально-кавалерийского сугубо.
Мы достаточно уже насмотрелись в большую войну, как наши никчемушные кавалерийские генералы сводили на нет всю силу нашей конницы и отличные боевые качества ее личного состава; но и те никчемушники были орлы сравнительно с этим, так жадно тянущимся к победным лаврам, честолюбивым Держимордой.
15 Августа.
С появлением в звании Военного Министра генерала Дитерихса, моя работа очень усложнилась и получила очень уродливый характер.
Дитерихс путается во все мелочи снабжения, отдает распоряжения моим подчиненным мимо меня, сам распределяет приходящее запасы и сводит меня к роли какого-то регистратора — делопроизводителя. Я думал, что он умнее, дельнее и способнее распределять работу; казалось бы, что он мог узнать, что я представляю собою в служебном и рабочем отношении и что мне можно доверить; ну, а если я, по его мнению, не подхожу, то мои рапорты и доклады об увольнении уже давно ждут положительной резолюции, а я сам жду избавления от той нравственной каторги, в которой держит меня эта мной не прошенная должность.
После обеда заседание Государственного Экономического Совещания, в котором я делал доклад по основным вопросам снабжения армии; желание принести общую пользу и армии, и самому совещанию сильно приподняло мое настроение и я сам остался доволен своим докладом: говорил коротко, ясно, ничего не скрывая и откровенными разъяснениями, по-видимому, удовлетворил членов Совещания. Благодаря этому докладу, опоздал к началу экстренного заседания Совета Министров, на котором рассматривался вопрос об отставке Михайлова и Сукина.
Насколько удалось выяснить, в начале заседания Вологодский заявил, что последнее заседание Совета Министров и многочисленные заявления серьезных общественных групп убедили его в невозможности оставления в составе Правительства Михайлова и Сукина; поэтому он просит членов Совета высказать свое мнение этому вопросу; он добавил, что имеет основание ожидать, что со стороны Верховного Правителя последует предложение кандидатуры на должность министра финансов бывшего государственного контролера Феодосьева, а на место главноуправляющего делами Правительства — Самойлова, но он, Вологодский, считает для себя эти кандидатуры неприемлемыми, особенно в отношении Феодосьева, политическая и нравственная [271] физиономии которого совершенно не подходить к составу Правительства и который принимал участие в подаче Верховному Правителю записки с осуждением состава и деятельности членов Правительства.
Преображенский, Шумиловский и Устругов энергично поддержали Вологодского, заявив что, если Верховный Правитель не согласится с теми кандидатами, которых изберет председатель Совета Министров, то все Правительство должно подать в отставку.
Вологодский заявил, что им решено предложить место министра финансов дальневосточному финансовому деятелю Гойеру, много лет стоявшему во главе дальневосточных отделений Русско-Азиатского Банка; на должность министра Иностранных дел у него кандидата нет, а поэтому он снесся с Сазоновым и вновь просит его приехать в Омск и взять в свои руки управление этим министерством.
Защитником Сукина выступил его личный приятель, морской министр Смирнов, заявивший, что невозможно менять руководителя нашей иностранной политики в самый разгар важных дипломатических переговоров с союзниками. На это последовали острые реплики со стороны Устругова и Неклютина, причем последний заявил, что он отказывается заседать вместе с Сукиным, так как считает невозможным поверять последнему наши секретные и важные государственные дела.
Казалось бы, после того, что сделал наш дипломатически вундеркинд и в чем он был уличен Уструговым, не следовало бы и разговаривать об оставлении такого члена в составе уважающего себя Правительства. Не понимаю совершенно Вологодского, не способного использовать все создавшееся положение, чтобы круто повернуть курс, выбрать новых сотрудников и этим удовлетворить и фронт, и общественные круги, и общее ожидание.
Раз он жертвует главными китами всемогущей пятерки — Михайловым и Сукиным, наиболее ненавистными для всех персонажами, то все остальное является пустяками. Перемена состава Правительства сейчас не только не опасна, но даже благодетельна, ибо покажет всем, что Правительство осудило свой прежний курс и желает сделать что-то новое.
Уже это несколько освежить атмосферу, породить надежды на что-то лучшее и несомненно облегчит деятельность нового Состава Правительства, которому надо будет рядом сильных и благодетельных мерь закрепить эти зачатки надежд и постараться обратить их в уверенность.
Лучше всего, чтобы ушел, конечно, и сам Вологодский, но если это не подходить, то надо сменить весь состав министров и назначить свежих, деловых и внушающих доверие людей, способных оживить надежды всей страны.
В середине заседание было прервано, так как Вологодскому надо было ехать на вокзал, чтобы встретить прибывающего с фронта Верховного Правителя и доложить ему решение Совета по отношению к удалению Михайлова и Сукина, и намеченные новые кандидатуры; одновременно с Вологодским отправился и Смирнов.
Пепеляев сделал доклад о своих впечатлениях от поездки на фронт, — обычные впечатления любопытного и впечатлительного штатского человека, неспособного разобраться в подаваемом ему материале, и фаршируемого сопровождающими его лицами так, как это им выгоднее.
Для меня ценно только его решительное заключение о полной безрезультатности агитационной работы многочисленных осведомительных органов; он воочию убедился, что эта деятельность держится ближе к Омской поверхности и очень слабо распространяется внутрь страны и вглубь населения; он пришел к заключению, что распространяемые газеты брошюры и листовки написаны не для крестьян и временами редактированы настолько неудачно, что приводят население к заключению, что у большевиков лучше, чем у нас.
Он сознался, что, наконец, убедился в том, что нашим крестьянам нужны не воззвания и осведомительский хлам, а реальные результаты полезной для них правительственной деятельности и такие слова, от которых пахло бы пользой или по крайней мере надеждой на нее. [272]
Искренний, свежий и ищущий правды Пепеляев один из глубоко симпатичных членов Правительства; у него твердые взгляды, чистые идеалы и стремление к большому подвигу; крупные его недостатки это малое знание жизни и ее реальных, практических коэффициентов и отсутствие определенной политики по отношению к нашим левым партиям; последнее, быть может, зависите не столько от него самого, а от общей хлипкости и извилистости нашего курса. По этой части ему следовало бы настоять на одном каком-нибудь решении; точно также следовало бы быть решительнее и в серьезном вопросе об организации настоящей милиции и внутренней стражи.
16 Августа.
В три часа дня экстренное заседание Совета Министров. Вологодский объявил, что его предложения приняты Верховным Правителем, за исключением увольнения Сукина; Адмирал решительно отказался дать свое согласие на это увольнение и приказал Сукину взять обратно уже поданное тем прошение об отставке (Преображенский усматривает в сем несомненное влияние кувшинного рыла морского приятеля нашего Талейрана).
Ввиду непреклонности Адмирала Вологодскому пришлось уступить и согласиться на временное оставление Сукина до того, как удастся сношениями с Сазоновым подыскать для него подходящего заместителя.
В общем все надежды на обновление Правительства не оправдались, так как отставка одного Михайлова не имеет сейчас большого значения; оставление же в составе кабинета Сукина и Тельберга после всего происшедшего показывает, что мы не способны на то единственное решение, которое было законным и приличным выходом из создавшегося положения.
Я предложил обсудить кандидатуру в министры иностранных дел генерала Хорвата, наиболее подходящего к этой должности по свойству своего характера, по уменью обращаться с иностранцами и по тому авторитету, которым его имя пользуется в среде союзных представителей. Пепеляев и Преображенский меня поддержали, но Вологодский признал эту кандидатуру для себя неприемлемой, добавив, что все равно Хорват такого предложения не примет.
Вне авторского самолюбия думаю, что такое решение большая ошибка; наличие в кабинете крупной и специфически дипломатической фигуры Хорвата придало бы ему крупный весь.
Иванов-Ринов обобрал все наши склады и я бессилен помочь фронту; я делаю наряды- для отправки на фронт, но о них узнает этот пронырливый казак и все попадает в его обширные лапы; малейшая задержка вызывает жалобы Адмиралу с угрозой, что это отражается на выходе сибирских казаков на испепеление красных; в результате на каждого выходящего казака взято по пять и по шесть комплектов и летнего и зимнего обмундирования, а на фронте войска голы и босы.
В организации снабжения казаков пущена полная автономия с демократическим соусом в виде дружбы и совместной работы с общественными организациями; в известные времена наши полицейские администраторы всегда любили такие демократические соуса, как средство сдобрить непрезентабельный вкус их привычных, основных блюд.
Ушел из Совета Министров совершенно разочарованными, упущен превосходный случай обновить все импотентное правительство и постараться начать новую политику, освобожденную от всех тайных последствий ноябрьского переворота и иных специфически омских миазмов. Я мало знаком с составом сибирских деятелей, но думаю что и в среде Гос. Экон. Совещания и между сибирскими купцами, кооператорами и общественными деятелями можно было найти десяток деловых людей с прочными, известными и уважаемыми именами, которые согласились бы взять на себя подвиг спасения сначала родной Сибири, а за ней и России, сменив ту случайную кучку, которую ноябрьский переворот вышвырнул к власти.
Ошибки истекшего года правительственной деятельности настолько ясны, что свежим людям очень легко наметить новый курс одним только отречением от этих ошибок. [273]
То, что решено сегодня Советом, равносильно починке труб и печей в доме, в котором горят потолки и стены. Петровское "потеря времени — смерти безвозвратной подобна" со всех сторон уже предъявляет свои грозные счета и требует возмездия от спящих дев и лукавых рабов.
На экзамене на силу и государственность Омск провалился безнадежно, и единственным средством изменить отношение населения к власти была полная смена ее руководителей и главных исполнителей; не сделав этого, потеряли еще один шанс – дай Бог, чтобы он не был последним — когда можно было еще остановит тот полет вниз, которого не видят только заоблачные оптимисты.
17 Августа.
Махнул на все рукой и приказал начальникам главных управлений исполнять все требования Иванова-Ринова. Просил Дитерихса остановить это казачье хапанье; Дитерихс обещал сам контролировать все запросы Ринова, но все это свелось к одним обещаниям, ликвидированным новым распоряжением — никоим образом не задержать снабжения казачьего корпуса.
Вечером заседание Совета Министров, на которое был внесен вопрос об упразднении Совета Верховного Правителя; много говорилось за необходимость этой меры, жизненно необходимой для восстановления законной силы и значения Совета Министров, но затем как то обмякли и кончили дряблым постановлением, что члены тайного совета обязаны докладывать Совету Министров то, что делается в их заседаниях.
В силу этого решения, вновь появившийся в Совете Министров Сукин сделал первый доклад о деятельности своего министерства. Между прочим, доклад подтвердил то, о чем я мельком слышал раньше от Преображенского, и что оказалось ужасным по своим последствиям; это было самодовольное, с подчеркиванием его величия и значения, заявление нашего дипломатического руководителя о том, что два месяца тому назад генерал Маннергейм предлагал Верховному Правителю двинуть на Петроград стотысячную финскую армию и просил за это заявить об официальном признании нами независимости Финляндии.
С сияющим и гордым видом Сукин заявил, что Маннергейму был послан такой ответь, который отучил его впредь обращаться к нам с такими дерзкими и неприемлемыми для великодержавной России предложениями; по сияющей физиономии и по всему тону сообщения было видно, что главную роль в этом смертельно-гибельном для нас ответе сыграл наш дипломатический вундеркинд. Я не выдержал и громко сказал: "какой ужасе и какой идиотизм", чем вызвал изумленные взгляды своих соседей.
Теперь для меня стала ясна та неразбериха, которая была в начале лета с вмешательством Финляндии и с занятием Петрограда, и о которой я смутно слыхал в оперативном отделе Ставки. Ведь, если бы не кучка безграмотных советников, вырвавших у Адмирала то решение, коим гордо хвастался сегодня Сукин, то теперь Россия была бы свободна от большевиков, не было бы Уральского погрома и над нами не висели бы те грозные тучи, которые временами застилают последнюю надежду на благоприятный исход.
Под бряканье пустозвонных слов о великой, неделимой России отказались от незаменимой тогда услуги по спасению этой самой России и обрекли ее на длительную кровь и длительные мучения и на измывания под пятой красных деспотов и палачей.
Ведь для людей, способных здраво мыслить и разбираться беспристрастно в широких государственных отношениях, было давно понятно, что подчинение Финляндии только внешнее, и что все равно она будет такой же самостоятельной, как и Польша, если только впоследствии обстоятельства не принудят ее присоединиться на известных условиях к сильной и новой России.
Казалось, что для здравых политиков и думающих государственных людей не могло быть и минутного колебания в том, чтобы немедленно ответить полным согласием на предложение Маннергейма и всячески содействовать скорейшему успешнейшему его осуществлению. [274]
Только атмосфера Омского болота могла затуманить мозги настолько, чтобы сознательно отказаться от помощи в таких размерах и на таком смертельно опасном для большевиков направлении. Если Ленин и Троцкий узнают когда-нибудь об этом факте, то они обязаны прислать Сукину и его помощникам в этом ужасном для России деле, все свои красные знаки отличия, портреты всех интернациональных идиотов и прочие знаки своего красного благоволения.
Ужасно подумать, что за отказ от туманного и давно уже фактически потерянного права считать Великое Княжество Финляндское частью Российской Империи, мы получали помощь невероятно огромного значения; ужасно подумать, что когда мы, Омские собственно говоря, лягушки раздувались во Всероссийского Вола, позволяли себе играть судьбами нашей родины и толкали Верховную власть на такое гибельное для нее решение, мы в то же время были игрушкой в руках союзной интервенции, искали всюду помощи, базировались на чехах, радовались возможности получить помощь японцев и американцев, были бессильны справиться с читинским Гришкой и хабаровским Ванькой, и вообще находились в том положении, которое я называю персидским. И все это отпадало при принятии предлагаемой нам финской помощи, и всего этого мы лишились только потому, что судьбы и России, и наши попали в руки пяти случайных людей, захвативших в свои руки голову и волю представителя Верховной власти и неспособных видеть чего-нибудь дальше своего сибирского носа.
Ярко характерно то, что такое решение принято даже без осведомления о нем, Совета Министров, то есть того, что по букве закона считается Правительством и несет на себе всю ответственность; видно, до чего доходила наглость этой пятерки, захватившей власть и не считавшей даже необходимым соблюдать хотя бы внешнее приличие по отношению ко всему совету Министров.
Ужас, злоба и негодование охватывают по мере того, как раскрываются внутренние язвы того, что является нашим Правительством, и что позволяет себе брать в свои руки управление страной в такие тяжкие времена.
Смешно говорить о каких-то законах истории, когда всю эту историю может свернуть такое жалкое ничтожество, как какой-то очень юркий и краснобайный секретарь Вашингтонского Посольства, как на зло швырнутый судьбой в Омск, быстро пришедшийся ко двору при Омском Градоначальстве и феерично выбравшийся в руководители всей нашей иностранной политики.
Конечно, (Д.А.) Лебедев и Ставка не могли не знать об этом решении, когда оно состоялось; вероятнее всего, что Адмирал принял это решете только после совещания со своим наштаверхом, а тогда вся ответственность за это решение, принесшее России столько лишней крови и ужаса, должна быть разделена между военными и дипломатическими советниками Верховного Правителя.
Винить в этом самого Адмирала было бы также несправедливо, как и винить покойного Императора в том, что делалось его именем и по совету тех, кому Он верил и кто были Ему близки.
Под соусом громких фраз о благе России, сохранении ее территориальной неприкосновенности и великодержавных прав, Адмирала можно было подвинуть на любое решение в том духе, как ему докладывали овладевшая его доверием и волей лица.
Как ни как, а Сукин остался управлять министерством иностранных дел, и все громы двух последних заседаний Совета Министров остались только сотрясением воздуха, общая отставка кабинета, предлагаемая Преображенским, Неклютиным и Уструговым не прошла, а частные отставки недовольных принятым решением признаны вредными для всего положения и в данной обстановке недопустимыми.
Слишком мы отходчивы, а главное, дряблы и мягкотелы; в обыкновенной жизни это плохо и непрактично, а в государственной деятельности, да еще в наши тяжкие времена, — преступно.
18 Августа.
Получил предложение Адмирала проехать вместе с ним на фронт; страшно этим обрадован, ибо получаю возможность самому увидеть то, о чем знаю только по разговорам, докладам, донесениям и слухам. [275]
Бедный Адмирал верит докладам и разговорам о том, что своими поездками на фронт он поднимает настроение войск и приносит большую пользу; он возит с собой целые горы подарков для солдат и офицеров, волнуется перед отъездом, чтобы достать всего побольше и готов даже выпрашивать то, что ему хочется повезти и чего у него нет.
Настроение Ставки очень твердое; Андогский продолжает уверять, что оздоровление армий идет очень успешно; оздоровление — это очень широкий термин и совсем не то, что понимает под ним Ставка и ее далекие от фронта деятели.
Не подлежит сомнению, что те части войск, которые удалось увезти в тыл, отдохнули, отоспались и несколько очнулись от одури непрерывного отхода в очень тяжелых условиях и в атмосфере потери веры в себя и в соседей.
Но это очень далеко от оздоровления духа, которое в таких молодых войсках приходит очень медленно и требует исключительно благоприятной для себя обстановки. Оздоровление духа — это реакция — подъем в сторону подвига, героизма, служения идее и готовности жертвовать для этой идеи всем и даже жизнью. Откуда явиться этому подъему в тех остатках прежних частей, которые мы называем армиями?
По-моему — неоткуда, и те, которые столь уверенно говорят об оздоровлении фронта, глубоко в этом ошибаются; слишком они далеки от войск, от знания, понимания и способности учитывать их качества; считать "оздоровлением" естественные результаты краткосрочного физического отдыха людей — это большая и опасная ошибка.
Те ужасные слова, которые были мне сказаны недавно видным представителем фронта: "солдаты не хотят воевать; офицеры в большинстве неспособны уже на жертвенный подвиг; армии выдохлись ..." — не выходят из моей памяти, и я знаю и чувствую, что это правда.
Армия, в ее настоящем положении, это сломанная во многих местах палка; по наружному виду ее еще можно, хотя и с большим трудом, склеить, но она разлетится вдребезги при первой попытке ею опять ударить.
Мои надежды, — правда, очень микроскопичные, — на переход атаманщины в тылу на легальное существование, с сдачей в архив прежней идеологии и приемов, оказались несбыточными; очевидно, гиен не приучишь довольствоваться сладкой травкой. Яд атаманщины и сладость беззаконного существования слишком глубоко всюду проникли и нам не суждено справиться с этим злом; нас оно, вероятно, съест, но и само должно погибнуть среди смрада, им производимого.
Сейчас Адмирал уже неспособен ни на что в отношении ликвидации атаманщины, ибо она связана с казачеством, а последнее — in corpore — сейчас является хозяином положения и, в силу солидарности интересов, не позволит уже бессильной Омской власти посягнуть на кого-либо из своих сочленов.
Адмирал заворожен радужными обещаниями казачьей конференции и Иванова-Ринова и, как ребенок, носится с порожденными ими надеждами.
Сегодня все караулы Омска заняты на половину командами из благонадежных городских обывателей; энергичный Матковский преодолел все чинимые ему по этой части затруднения и добился реального осуществления этой крайне полезной для нас меры.
19 Августа.
По обыкновению заготовил своим сотрудникам записки, что надо сделать за время моего отъезда — надо всем поставить вехи, чтобы не сбивались и чтобы мое отсутствие не отразилось на ходе работы всего Министерства.
Получил очень любопытную справку, что, при эвакуации управления снабжений Сибирской армии из Екатеринбурга было вывезено: женщин 502, детей 162, составлявших семейный багаж офицеров и чиновников этого Управления; очевидно, что, при таком дополнении, большинству служащих было не до войны и не до забот о своих частях, особенно при катастрофической обстановке всей эвакуации.
Председатель Совета Министров и министр юстиции шлют мне многочисленные жалобы на безобразия, насилия и грабежи, учиняемые дальневосточными атаманами. Меня особенно изводят препроводительные надписи, в коих просится все сие устранить, [276] виновных наказать и о сделанных распоряжениях уведомить; ведь, и Водогодский и Тельберг знают, что все мы бессильны против этого зла.
Я в свою очередь перегоняю все это помощнику Военного Министра по казачьей части генералу Хорошхину — он же член казачьей конференции — тоже "на зависящее распоряжение". Какая жалкая картина бессилия и паралича власти!
Искренно хотел помочь Семенову стать на дорогу законности и покрыть все старые грехи; просил прислать требовательный ведомости на все виды довольствия его войск за прежнее время и откровенно подсчитать, сколько надо ассигновать, чтобы покрыть все его "семенизации" и оплатить теперь же все причиненные его агентами убытки; заручился согласием контроля пропустить все это без возражений для ассигнования необходимых сумм; послал все необходимые указания, справки и инструкции, как и что надо сделать ... и вот уже два месяца жду исполнения, не получая даже ответа на запросы — последует ли и когда это исполнение.
20 Августа.
Ночью выехали на фронт третьей армии. На станции Петропавловск встретил бывшего своего подчиненного, тогда начальника штаба 14 корпуса, а теперь командующего войсками местного военного округа генерала Георгиевского; на нем лежит тяжелая обязанность держать в порядке весь тыл армии, и он жалуется на великие безобразия, чинимые разными нештатными и штатными командами; особенно же безобразничают и насильничают анненковские Гусары и уланы (какие-то экзотические части, вытащенные недавно на фронт и, судя по всем донесениям, самого башибузукского состава и поведения). Только что по приговору суда расстреляно 16 человек из этого отряда и вновь предано полевому суду 2 офицера, но это не производит никакого впечатления, до того все распустились.
На станциях всюду очень грязно; эшелоны последних хвостов Челябинско-Курганской эвакуации идут в большом беспорядке и напоминают скорее таборы беженцев, чем воинские эшелоны.
Особенно распущены разные автомобильные, авиационные, технические и иные команды, которые в великом множестве имеются при всех войсковых соединениях.
Использование подвижного состава самое расточительное, и целые поезда завалены хламом, который давно надо было сбросить под откос,
Среди этого беспардонного потока промелькнули два эшелона, — один с конной командой и один артиллерийский, — резко выделившиеся своим порядком и прочной подтянутостью; в вагонах и на платформах ничего лишнего, солдаты оборваны, но ведут себя настоящими солдатами; по офицерскому составу видно, что это настоящие части.
Штаб Третьей армии стоить на станции Лебежьей, выдвинувшись почти на фронт передовых дивизий. Чины штаба очень обижены на Ставку за перевод армии из категории отдельных в неотдельные, и уверяют, что все текущие неудачи произошли исключительно от этой реорганизации, лишившей их необходимой самостоятельности.
Смешно подумать, что армия в 20 тысяч штыковъ хочется быть на правах отдельной армии со всеми управлениями и тылами, одинаковыми с управлением и тыла фронта, т. е. тем, что выдало прежде миллионами штыков.
Адмирал за последнее время несколько раз был в третьей армии, и это очень усилило положение Сахарова, который очень импонирует Адмиралу своей решительностью, категоричностью, наступательными тенденциями и оптимизмом; это обстоятельство мешает работе Дитерихса, который довольно решительно реорганизует остальные армии, но как-то избегает касаться третьей армии, продолжающей до сих пор состоять из десяти дивизий; часть этих дивизий не насчитывает и 500 штыков, но при всех неукоснительно состоят обозы по 4 и 4? тысячи повозок и при 6-8 тысячах нестроевых.
Подъезжая к Лебежьей, видели вереницы этих обозов, отходивших на восток; на повозках бабы, дети, масса домашнего скарба; масса тарантасов с дамами и детьми. Все это тщательно вывезено, а артиллерия, пулеметы и средства связи потеряны; по данным начальника инженеров при отступлении брошены десятки тысяч верст телеграфного и телефонного [277] кабеля; обычная картина безудержного отступления, когда бросается все предназначенное для боя, а сохраняется все ценное для брюха и для кармана; ведь и на большой войне мы видели, как сначала бросалась лопата, потом патроны и винтовка, но бережно сохранялся вещевой мешок.
Потеря пулеметов меня не удивила, так как все последнее время мы снабжали фронт спущенными нам за очевидной негодностью пулеметами Сан Этьена, образца 1907 года; это пулеметы траншейного типа, очень тяжелые, громоздкие и по высоте установки не пригодные для полевой войны; поэтому их бросали не только без сожаления, но даже с удовольствием.
Других же у нас не было; подумал, как бы пригодились эти пулеметы (их были тысячи при пассивной обороне линии pp. Тобола и Ишима.
Недалеко от штаба армии расположен полевой госпиталь, находящийся в самом ужасном состоянии; больные и раненые валяются в пакгаузах, стоящих среди луж зеленой жижи, которая все время пополняется производимыми тут же естественными наадобностями больных, половина которых тифозны.
Раненые валяются на грязных и колючих досках без всякой подстилки; единственный на весь госпиталь доктор и две сестры сбились с ног от непосильной работы; вместо чая дают какую-то жидкую грязь, хлеб черствый.
Зато рядом в Штабе помещается Санитарный Инспектор армии с порядочным штатом докторов и фельдшеров, пишущих на машинках.
Сообщил эти печальные замечания начальнику Штаба армии, добавив, что для меня неудивительны нападки на санитарное положение фронта, раз под боком штаба армии возможно так держать госпиталь; достаточно было хоть немного осмотреться и тогда увидали бы, что недалеко чистое помещение элеватора; что на станции масса соломы и сена; что в штарме сидят доктора, которые могли бы помочь своему ошалевшему от непосильной работы коллеге; что в штабных вагонах имеется некоторое число сестер милосердия, жен разного начальства, которые могли бы помочь в уходе за ранеными и хоть этим оправдать то звание, которым они пользуются, чтобы избежать действия приказа Дитерихса, воспретившего иметь при себе семьи.
Армейское начальство сугубо надулось и послало кого-то проверять сообщенные мною сведения (до госпиталя всего 100—150 шагов).
Сахарову долго сидел у Адмирала с докладом, через вагон сидел я, старый и достаточно опытный генерал генерального штаба, бывший начальник штаба настоящей армии и командир настоящего корпуса, но меня не только не пригласили присутствовать при докладе, но, когда мне нужно было получить разрешение Адмирала по вопросу об эвакуации ст. Петухова и я хотел его видеть, то получил ответ, что у Верховного докладывает командующий армией и меня просят подождать.
Объехал ближайшие тыловые учреждения двух дивизий; внешнего порядка больше, чем я думал, но зато настроение самое небоевое и все стремления на восток, подальше от красных.
21 Августа.
С утра собирались ехать в Ижевскую дивизию, но Адмирал чувствует себя простуженным и поездку отложил. Ижевская дивизия резко выделяется на всем фронте по своему составу; она образовалась исключительно из ижевских рабочих, семьи которых зверски истреблены большевиками; такой состав придает ей редкую однородность и надежность.
Хотел проехать в ближайшие штабы корпусов или, как их теперь называют, групп, но оказалось, что они находятся в движении, продолжая отход на восток; понимая, что в такое время приезд тылового посетителя более чем некстати, изменил свое намерение и объехал ближайшие к станции районы, где стоят обозы и куда отходят некоторые резервы.
Впечатление то же, что и вчера; по внешности серо и неказисто, но внешнего порядка более, чем можно было ожидать после трехмесячного отступления; количество нестроевого элемента поражает своими размерами; бросается в глаза очень приличное снабжение обозных и всей штабной челяди. [278]
Внутренней дисциплины мало; больше всего заботы о личных удобствах; обязанности же постольку, поскольку сие необременительно и не неприятно.
Был в штабе армии и в нескольких канцеляриях; всюду усердно пишут и получается впечатление кипучей работы.
Познакомился с состоятем снабжений; полтора месяца тому назад Неклютин уверял, что организация особой агентуры по приобретению и использованию местных средств выдачей их сразу в войсковые части идет очень успешно; я поверил и радовался, ибо видел в этом одно из действительных средств по облегчению подвоза и по прекращению грабежей; по выработанной нами схеме, по всему фронту должны быть учреждены уполномоченные министерства продовольствия и снабжения с большими правами и кредитами, идущие вместе с войсками, покупающее у жителей все для войск необходимое и передающее все приобретенное сразу же на войсковое довольствие.
В действительности оказалось, что нигде до сих пор таких уполномоченных нет и они где то в тылу собираются приступить к этим обязанностям. Таковы оказываются результаты поверки деятельности этого черепашьего министерства.
Связь войск с их довольствующим тылом налажена очень слабо, несмотря на благоприятные условия отхода на свой тыл; при таких условиях и при должной заботливости можно было отлично наладить довольствие и не обижать населения, но этого, и сожалению, не сделано.
Войска убеждены, что в тылу ничего нет и что бесполезно даже надеяться что либо оттуда получить; поэтому все базируется на собственный промысел и добывание.
Даже штаб армии не знает своих армейских средств; офицеры жаловались мне, что их заедают вши, а в отделении полевой аптеки штарма столько дезинсекционных средств, что ими можно вымазать несколько раз всю армию.
Трудно представить, до чего доходить беззаботность армейских верхов; сейчас вся армия жмется к железной дороге и в отношении довольствия находится от нее в полной зависимости; однако, управление военных сообщений до сих пор не догадалось, что надо установить движение правильно ходящих этапных поездов, обслуживающих войсковые нужды; такие поезда имеют серьезное значение для упорядочения снабжения и всей тыловой службы, вносят систему, связывают фронт и тыл и становятся обычно крупным фактором в хозяйственной и обыденной жизни войск; их приход и уход делается одним из важнейших -событий дня для всех тяготеющих к известной станции войск и учреждений.
Когда я выразил сожаление об отсутствии таких поездов, то мне ответили, что они давно в ходу и даже дали расписание, которое при поверке оказалось никем неисполняемой бумагой; когда-то хотели установить такое сообщение, отдали все распоряжения, да забыли проверить исполнение.
Все так и осталось писаной бумагой; к сожалению, таких случаев десятки, — подтверждение тому, что не все, что пишется в штабах, выговаривается в низах. За завтраком у Адмирала видел весьма юного генерала Косьмина, из недавних поручиков, убежденного сторонника того, чтобы все старшие начальники сами ходили с винтовками в штыковые атаки или прикрывали отступление.
Этот абсурд самым прочным образом укрепился на фронте и им так нафаршировали Адмирала, что он сам готов взять винтовку и драться наравне с солдатами; я уверен, что он проклинает Омскую работу, которая мешает ему устремиться на фронт и показать тот идеал начальника, который ему рисовали и рисуют; это объясняет его частые поездки на фронт, ибо он боится, чтобы его не упрекнули в отсиживании в тылу.
Вечером Адмирал разговорился на политически темы и выказал свою детскую искренность, полное непонимание жизни и исторической обстановки и чистое увлечение мечтой о восстановлении великой и единой России; он смотрит на свое положение, как на посланный небом подвиг и непоколебимо убежден, что ему или тому, кто его заменит, удастся вернуть России все ее величие и славу и возвратить все отпавшие и отторженные от нас земли. [279]
Он с восторгом рассказал случай с отказом принять предложение помощи Маннергейма только потому, что надо было поступиться и признать независимость Финляндии; когда же я ему высказал, что не было ли такое решение крупной военной и государственной ошибкой, то он весь вспыхнул, страшно огорчился и ответил, что идеею великой, неделимой России он не поступится никогда и ни за какие минутные выгоды. Несомненно, что это его credo.
Слушая его, думал, сколько хорошего можно сделать из этого вспыльчивого идеалиста, полярного мечтателя и жизненного младенца, если бы слабой волей руководил кто-нибудь сильный и талантливый и руководил так же искренно и идейно, как искренен и предан идее служения России сам Адмирал.
22 Августа.
Утром наш выезд в Ижевскую дивизию был отложен по случаю только около полудня выехали по довольно рискованному, идущему близко к отходящему фронту, маршруту.
Весь прилежащий район представляет огромные удобства для действий конницы, броневиков и танков; Как обидно, что обещанные нам французами танки где-то застряли и никак не могут до нас добраться!
Но для пехоты, в особенности молодой и нестойкой, район для действий очень трудный, благодаря массе перелесков, закрывающих кругозор и облегчающих обходы и охваты; опять подумал о преимуществах обороны за Тоболом, где на 3—4 версты перед фронтом открытая, местами болотистая, долина реки.
Впечатление от Ижевской дивизии весьма оригинальное, но благоприятное; жаль только, что хороший по численности полк раздули в целую дивизию, ибо реальной силы это не прибавило, но перегрузило зато по части штабов и обозов.
Все говорят, что это исключительная по боевому достоинству дивизия, и, между тем, не принято никаких мер к тому, чтобы снабдить ее, как следует; при всей нашей бедности мы могли бы снабдить, как подобает, такую отборную воинскую часть, хотя бы уменьшив то, что так жадно и бесцеремонно заграбастал у нас казачий Омский хапуга.
По дороге встретили массы отходивших обозов, шедших в большом внешнем порядке; на каждой повозке по 1—2 здоровенных солдата с винтовками — это многочисленные обозные и нестроевые; физиономии у всех весьма пухлые и никаких военных тягот и лишений на них не видно, в этом резкая разница с подтянутыми, сухими и обожженными лицами Ижевских стрелков и офицеров; точно также большинство обозных одето щеголями сравнительно с Ижевцами.
Войсковые части тоже злоупотребляют подводами, требуя их от населения; это очень раздражает местных жителей, так как их отрывают от полевых работ по уборке сена и хлебов, уродившихся в этом году так, как не бывало уже много лет; лошади и повозки остро нужны самим крестьянам, так как обычная здесь уборка машинами сейчас невозможна вследствие неполучения запасных частей, шпагата и машинного масла.
Убедился, что сведения о гомерических размерах войсковых обозов не преувеличены; есть полки с обозом свыше тысячи повозок, и армейское начальство бессильно бороться с этим злом; можно по этой части отдавать любые распоряжения о сокращении, но никто их не исполнит.
Все обозные и тыловые должности переполнены сверх штата, что самым тяжким образом отражается на довольствии и снабжении строевого состава.
Все это результат деятельности 25 и 28 летних генералов, умеющих ходить в атаку с винтовкой в руке, но совершенно не умеющих управлять своими войсками, придать им правильную организацию и не позволять им обращаться в сплошные обозы.
То, что увидел и узнал за эти три дня вполне подтвердило те выводы, к которым пришел еще в Омске по отношению к невозможности для нас наступления. Нельзя наступать, не имея пехоты, ибо в так называемых дивизиях по 400—700—900 штыков, а в полках по 100—200 штыков; нельзя забывать, что надо занимать широкие [280] фронты, а наши дивизии равны по численности батальонам. Нельзя наступать с растерянной артиллерией, почти без пулеметов и с остатками технических средств связи. Сюда надо добавить совершенно расстроенный армейский тыл, не способный правильно довольствовать войска, даже при отходе их, на свои запасы; как же мы будем довольствовать при наступлении, когда вступим в район разрушенных железных дорог и истощенных и нами, и красными местных средств, т. е. попадем в такую обстановку, в которой правильная и налаженная работа тыла приобретает исключительно важное значение. Те обозы, которые я видел в эти дни, не могут работать правильно по кругообороту правильного подвоза, ибо это не военные обозы, а кочующие таборы; они нагружены разным добром, продовольственного груза принять не могут и, кроме того, так непомерно велики по сравнению с боевыми частями, что сами слопают все подвозимое.
Для Валяй-Сахаровых и им подобных полководцев все это пустяки; них горизонты и масштабы не выше ротного командира и им все это кажется так просто. Такие типы не новость для нашей армии; сколько мы видели их и в японскую, и в немецкую войну; для них тыл, снабжения и зависимость военных операций массовый армий от вопросов подвоза и снабжения не существуют; они считают, что их дело приказывать и командовать, а об остальном обязаны заботиться интенданты и всякая тыловая шушера.
При посещении Ижевцев впервые видел Адмирала перед войсками; впечатление большого начальника он произвести не может; говорить с солдатами он не умеет, стесняется, голос глухой, не отчетливый, фразы слишком ученые, интеллигентные, плохо понятные даже для современного офицерства. Говорил он на тему, что он такой же солдат, как и все остальные, и что лично для себя он ничего не ищет, а старается выполнить свой долг перед Россией. Он роздал много наград, произвел десятки офицеров и солдат в следующие и офицерские чины, привез целый транспорт разных подарков, но сильного впечатления не произвел.
Он не создан для таких парадных встреч; вместе с тем, я уверен, что, если бы он объехал стоянки частей, посидел с солдатами, запросто пообедал, удовлетворил бы несложные запросы и просьбы, то впечатление осталось бы глубокое и полезное.
23 Августа.
Поздно вечером вернулись в свой поезд, а рано утром отправились в Штаб 2 армии; опять понеслись четыре автомобиля по пустынным полям и перелескам, руководствуясь старой и плохой картой; Адмирал очень рискует, пускаясь в такие поездки, но никто не решается ему об этом сказать, ибо пользы не будет, но за то штормование будет самое генерал-Адмиральское.
Распрощались с Сахаровым, усердно настраивавшим Адмирала на убеждение, что все наше спасение в наступлении и что постоянный отход разваливает армии; повторялись напетые в академии разговоры о "подлой обороне" и о том, что побеждает всегда наступающей; все это давно известно, но следует знать также, что всякому овощу свое время, и что бывают такие обстоятельства, когда все спасение в своевременном и разумно руководимом отступлении и в искусном применении всех выгод оборонительной войны.
Сейчас вся обстановка такова, что мы должны отходить, должны обороняться и выигрывать всячески время, нужное для приведения в порядок наших частей.
Наступление же с остатками армий, без резервов и укомплектований —это безумие, последняя ставка зарвавшегося игрока.
Что Сахаров бубнит о наступлении, это вполне понятно, ибо ему надо поправить свое положение, подорванное челябинской неудачей; по своей военной ограниченности он не в состоянии даже разобраться, как следует, в данном вопросе оценить возможность наступления во всей его совокупности. У него, как у большинства наших честолюбивых выскочек, главную роль играет желание и собственное усмотрение, а все остальное ломается и пригибается так, чтобы соответствовать требованиям [281] и хотениям воли, самодурства и фантазии. В общем гибельное засилие маниака, над которым дет контроля и удержа.
Пересекли длинные колонны обозов, двигающихся на восток; характер все тот же, только кое где на повозках очень много женщин и детей.
Штаб 2-й армии расположен в большом торговом селе Мокроусово; командующий 2-й армией генерал (Н.А.) Лохвицкий произвел на меня благоприятное впечатление своим обстоятельным и правдивым докладом о состоянии армии.
Адмирал сразу же перешел на необходимость в конце августа начать наступление. (Н.А.) Лохвицкий очень тактично, с разными подходами, без острых углов, но обстоятельно и доказательно доложил, что недавно принятая им армия находится в таком состоянии, что наступать не может, хотя бы даже потому, что части войск во время отхода растеряли все средства связи; затем все отделы снабжения находятся в самом жалком состоянии, усугубляемом тем, что 2 армия не базируется на железную дорогу и принуждена жить подвозом по грунтовым дорогам, не имея организованных колесных транспортов.
Также умело доложил (Н.А.) Лохвицкий и о подорванном нравственном состоянии армии; вообще, это был правдивый доклад настоящего начальника, разобравшегося во всей обстановке и не боящегося докладывать правду и собственное мнение.
Состоите тыла армий действительно хаотично; при образовании фронта самостоятельное снабжение армий было сначала уничтожено, а потом приказали его опять восстановить, и все это внесло неописуемую путаницу в это сложное и скрипучее дело.
Старые кормильцы, хозяйственные хвосты дивизий и полков разорвались на кучки и находятся неизвестно где; многое улетело в общем эвакуационном потоке в Ново-Николаевск и Красноярск; правильная система снабжения из магазинов регулярным кругооборотом обозов и транспортов не существует.
Вечером воспользовался благоприятной обстановкой, созданной докладом (Н.А.) Лохвицкого, и, стараясь всячески сдерживаться, начал доказывать Адмиралу, что армии еще не окрепли настолько, чтобы с ними можно было рисковать на решительное и длительное наступление.
Пришлось следовать примеру (Н.А.) Лохвицкого и идти последовательными подступами, чтобы не дать Адмиралу сразу закинуться и прекратить разговор. Очень трудно говорить по такому деликатному и сложному вопросу с моряком и касаться тонкостей и деталей сухопутной войны, да еще в заведомо неприятном для собеседника направлении.
Адмирал сразу закинулся и нервно стал выбрасывать доводы о необходимости наступления, как спасения от развала армий, о невозможности обороны и пр. и пр.
Когда он выкипятился, я доложил ему свои подробные соображения о зависимости всякой операции — а тем более наступательной, — от устройства тыла и обеспеченности снабжений; обрисовал маневренную, нравственную и техническую неготовность частей и выразил уверенность, что части смогут начать наступление, но окажутся неспособными его развивать.
Закончил докладом, что временно надлежит отказаться от идеи наступления и перейти временно к обороне на укрепленных позициях на Ишиме и даже на Иртыше.
На это Адмирал довольно холодно ответил мне, что Главнокомандующий фронтом и Командующий 3 армией отлично осведомленные о состоянии подчиненных им армий, настроены совершенно иначе и удостоверяют, что к сроку задуманного наступления все будет готово в вполне удовлетворительной степени.
Опять выходило "сапожник, знай свои сапоги"; тем не менее, я повторил свои доводы о недопустимости при нашем положении риска и о том, что лучше потерять пространство, чем нашу последнюю живую силу.
24 Августа.
Утром узнали, что вчера вечером красные внезапным налетом конного отряда захватили станцию Лебежью, с которой только что убрали в тыл поезда Адмирала и Сахарова; очевидно, что красные узнали, что на станции стоит штаб армии и решили попробовать захватить столь ценный приз. [282]
Выяснилось также, что все 23 Августа левый фланг 3 армии и ее штаба совершенно обнажены, так как самая левофланговая группа генерала Каппеля, слабая числом и вымотанная боями и переходами, потеряла способность удерживать фронт и, угрожаемая прорывом надвинувшихся красных, откатилась на 30 верст на восток, оставив штаб армии ничем не прикрытым.
С занятием Лебежьей штаб 2 армии и находящейся в нем Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий очутились вне всякой связи с соседними штабами армий и со Ставкой.
С изумлением пришлось узнать, что вся связь штаба 2 армии шла через станцию Лебежью, т. е. не назад, а вбок и даже немного вперед.
Связи назад не было и все просьбы начальника штаба армии об устройстве таковой разбивались об упрямство начальника общего отдела Ставки, который убивал все технические средства связи на подготовку какой-то весьма нелепой сети на случай наступления.
Хорошо еще, что в течение всей ночи красные не догадались перерезать железнодорожные провода, в которые были включены армейские станции и нам удалось кое-что узнать и кое-что передать.
Не без труда удалось убедить Адмирала, что ему нельзя продолжать разъезжать по частям 2 армии, не имея никакой связи с Омском, и что надо переехать в такой пункт, где бы он был связан и с Омском и со всеми штабами армий.
Адмирал крайне рассержен на то, что неожиданный откат левого фланга 3 армии нарушил все расчеты и всю идею "его" наступления, и что теперь придется отнести назад линию развертывания назначенных для наступления дивизий.
Я еще раз воспользовался случаем и опять доложил Адмиралу, что надо повременить с "его" идеей наступления, так как случай с группой Каппеля предупреждает еще раз, что все пределы сопротивляемости частей перейдены, что нервы у них перетянуты и что с такими больными войсками невозможны никакие наступательный операции.
Наступление требует спокойствия и большой выдержки войск; оно требует большой нравственной устойчивости, ибо надо прорывать красные фронты и временами самим быть в положении окруженных. На все это надо смотреть с точки зрения взводов и рот, которые не видят и не учитывают того, что видят и учитывают штабы, и которые реагируют только на то, что видно их глазам и слышно их ушам.
Мне было нелегко бороться с сомнениями Адмирала; я для него тыловой человек, что то в роде интенданта, и притом известный брюзга, критик и пессимист. Он не может учесть того, что за мной стоит опыт на много больший, чем у Дитерихса, Сахарова и кучи фронтовых генералов, взятых вместе; для него доклады Дитерихса и Сахарова непоколебимая правда, так подходящая к его бурной натуре, восстающей против дождя неудач и жаждущей все это перевернуть на путь успеха.
После часового разговора очень расстроенный Адмирал спросил меня, что делать, если не наступать; я доложил опять, что надо все расстроенные дивизии за Ишим, спешно отрекогносцировать и укрепить восточные берега и на укрепленных позициях задержать красных до тех пор, пока мы не произведем необходимый организационные реформы, выправим настроение и снабжение армий, наладим резервы и укомплектования и, вообще, приготовимся к настоящей наступательной операции с полной надеждой на успех. Я не хотел пугать Адмирала, высказывая свое мнение, что эта готовность будет не ранее следующей весны; мне было необходимо только попытаться сломать, и прочно сломать, навязанную ему веру в необходимость скорого наступления.
Одновременно с укреплением линии Ишима надо продолжать отход фронтовых дивизий к этой линии, избегая ежедневных, изматывающих войска стычек, под прикрытием арьергардов из более стойких частей.
По отходе за Ишим, занятый к этому времени отдохнувшими частями, передовые дивизии составят резервы оборонительных участков, что позволит им также отдохнуть. [283] Одновременно надо использовать конницу, бросив ее глубоким набегом в тыл и на сообщения красных (очень жалко, что Каппель заболел дизентерией, что снимает его кандидатуру на командование конницей).
В конце беседы очень взволнованный Адмирал сказал мне, что многое из сказанного мной кажется ему убедительным, и он еще поговорить с Сахаровым и пересмотрит уже принятое решение по поводу наступления.
Переговоры с Сахаровым грозят свести на нет все мои усилия.
Первый удар успеху моего доклада был нанесен приехавшим к Адмиралу начальником конной группы генералом Волковым, настроенным очень воинственно и сразу поднявшим наступательные тенденции Адмирала. Уже тут я понял, что моя борьба проиграна и что наступления мне не остановить.
После обеда понеслись на станцию Макушино, но нашего поезда там не нашли, т.к. ввиду угрожаемого положения этой станции его отправили на станцию Петухово; тут узнали, что группа Каппеля продолжает катиться назад и вместо нее экстренно выдвинута на левый фланг Ижевская дивизия.
На станцию Петухово к Адмиралу явился Сахаров; сначала он был очень смущен, докладывая об откате своего левого фланга, но скоро оправился и сделался хозяином положения. В частности доложил, что из подслушанного на линии разговора между красными штабами, стало известным, что налет на Лебежью был произведем, отрядом известного Уральского партизана Катирина, хотевшего захватить штаб 3-й армии; как человека — я пожалел бы Сахарова, если бы его захватили красные, но был бы доволен, если бы этот горе-полководец исчез с нашего стратегического горизонта.
Под влиянием Сахарова и общего шторма, вызванного переводом поезда на станцию Петухово, Адмирал быстро вернулся к своему наступательному настроению и продолжал злиться на красных и на группу Каппеля за то, что нажим первых и отказ второй сорвал весь его план наступления и все надо наново переделывать.
Решено вернуться в Омск; моя поездка с Адмиралом кончилась довольно быстро; оптимистических впечатлений из нее я не вынес; зато убедился, что эти поездки совершенно бесполезны для дела; потревоженные в своем обиходе штабы и войска смотрят на них косо и даже недружелюбно, искренности намерений Адмирала и его стремления разделить общие тяготы и всячески помочь никто не знает и не оценивает; подарки и награды, им рассыпаемые, потеряли силу и скоро забываются; но зато крепко учитываются и не забываются случайные штормы, разносы, задержка железнодорожного движения, мотание частей на смотры и т. п.
У Царской власти эти минусы кое как покрывались традициями, ну а новой аплике это ставится в счет.
25 Августа.
Свита Адмирала позволяет себе делать очень печальные для авторитета власти распоряжения; сегодня утром остановили оба эшелона Адмиральского поезда на забитом разъезде только потому, что иначе Адмирал не успеет побриться до приезда на станцию Петропавловск.
Адмирал этого и не подозревал, а между тем это на 1? часа задержало всю эвакуацию заваленного эшелонами и грузами Макутинского узла.
На станции Петропавловск встретил помощника начальника снабжений Южной Армии, полковника Михайлова, присланного сюда наладить подвоз снабжения для этой армии.
Был поражен присылкой столь вялого и глупого агента, неспособного разобраться в самых простых вещах; он умудрился, например, заполнить весь первый, с великим трудом налаженный нами колесный транспорт 48-линейными бомбами и не послал медикаменты, перевязки, дезинфекционные средства и теплое белье, т. е. то, что нужно армии в первую голову; 48-линейныхъ гаубиц в армии всего пять, и наверное их уже бросили во время отступления.
В Петропавловске Адмирал выслушал доклады начальника резервной группы (генерала) Косьмина о состоянии пяти дивизий (по численности равных батальонам) [284] третьей армии, стоящих здесь на отдыхе. Юный генерал несомненно желал угодить в тон Адмиралу и бойко докладывал, что, если ему дадут то-то и то-то, то к началу Сентября или "немножко позже" все его части будут готовы к наступлению.
В своем молодом задоре и уверенности (генерал) Косьмин был, по всей вероятности, даже искренен и верил в осуществимость того, что докладывал; в его служебном багаже так мало опыта, да и то, что есть — самого мелкого масштаба; он не представляет себе даже, что такое значит полная готовность части для продолжительного и напряженного наступления; он считает, что достаточно приказать наступать и самому идти впереди, а остальное приложится; он не учитывает — и в своем задоре и не желает даже учитывать, что сейчас совсем уже не те времена и не та обстановка, при которых он и его соратники год тому назад гнали неустроенные красные орды.
Я задал ему и бывшим с ним командирам ряд вопросов о состоянии подчиненных частей и из полученных ответов убедился, что они в таком же состоянии как и то, что находится в боевой линии, и вся разница только в том, что они немного отдохнули. Оказалось, что пополнения только что прибыли или еще ожидаются; что со снабжением еще не разобрались и солдаты по прежнему раздеты и разуты; что к полевым занятиям еще не приступили, так как все время занимались устройством на временных стоянках и отдыхали; что часть прибывающих пополнений еще не стреляла из винтовок; что обозы — это такие же подвижные таборы-склады, какие я видел при объезде фронта; что колесных транспортов для организации подвоза не имеется; что технические средства связи, шанцевый инструмент, значительная часть пулеметов потеряны при отходе и только что получаются, но не в таком размере, чтобы обеспечить длительное наступление (ослабление контроля и служебной добросовестности привело теперь к тому, что размотанный на линии телефонный кабель очень часто бросается, а телефоны, инструмент и пр. не ремонтируются, снашиваются и выбрасываются.
Я убедился, что то, что Косьмин считает воинскими частями, представляете собой совершенно сырые кучи людей, имеющих внешний облик солдат, но лишенный внутренней спайки и специальной подготовки. Да иначе и быть не могло; наши вундеркинды никак не могут учесть той разницы, которая внесена в наш обиходь отсутствием у нас старых и опытных кадров; они живут прежними привычками, когда эти кадры в несколько недель переваривали приходящие к ним укомплектования и своими боевыми и моральными качествами руководили и вели за собой остальной молодой состав части.
Теперь все это отошло в область прошлого и с этим надо считаться, особенно же если вы желаете предъявить к войскам (ныне уже специфически милиционного характера, да еще с прибавкой насильственных мобилизаций) требование длительного и напряженного наступления. Ведь, последнее требует опытного командования, знающих и втянутых в войну кадров, обученного состава, прочности морального состояния, удовлетворительного, хотя бы, снабжения и сносной подготовки войскового и армейского тыла.
Ничего этого у нас нет, а мы пыжимся начинать решительное наступление, базируемся на числе "штыков", а их то у нас, в настоящем боевом значении слова, — и нет.
Ставка гонит сюда все, что только можно собрать в тылу по части пополнений; несколько таких эшелонов стояло здесь на станции и я их обошел; народе все здоровый и по внешнему облику довольно симпатичный; одеты в новое обмундирование, но не имеют снабжения, необходимого для похода (его нет и в частях); срок обучения в тыловых частях колеблется между 2 и 11 днями, причем занятия сводились, главным образом, к словесности, отданию чести, гимнастике и маршировке; многие не видели еще винтовки, а стреляли только одиночные люди из застрявших почему-либо в частях на более долгие сроки.
Судя по внешнему виду, из этих укомплектовали можно сделать хороших солдат, но для этого надо несколько недель усердной работы опытных и добросовестных руководителей; пример этому можно видеть в Омске по результатам работы нашего владивостокца Волкова и его офицеров. [285]
Адмирал опять полон наступательными тенденциями и приказывает всячески торопить снабжение; доложил, что все, что было, отдано на фронт или захвачено Ивановым-Риновым, но что того, что выслано и сдано войсковым приемщикам, достаточно для снабжения наших армий; надо только расшевелить армейские снабжения, так как из доклада коменданта станции я знаю что вещевые эшелоны стоят по неделям без разгрузки.
Из беседы с командирами частей убедился, что, несмотря на многочисленные штабы и бесчисленные осведомления, войска сидят в полной темноте по части всего, что делается в тылу, в стране, в Правительстве и т. п. (Только от меня узнали, например о новых окладах пенсий). Настроение к союзникам довольно недружелюбное так как изверились в их реальную помощь, болезненно желательную, потому что все истомились, истрепались, сознают всю трудность положения и жаждут облегчения и помощи.
Петропавловск и станции к востоку от него загромождены хвостами Челябинской эвакуации; преобладают штабные и тыловые команды и учреждения; особенно много разных специальных команд, обильно расплодившихся у нас на немецком фронте, и очень усердно восстанавливаемых нашими штабами по мере их распухания.
Ставка не сумела ввести это во время в организационные рамки и сдержать появление этих команд явочным порядком; в результате то, что полагалось только в армейских организациях, появилось в дивизиях и даже ниже; для войск это было очень удобно, так как прибавило им независимость техническую и снабжательную; это и объясняло, почему у нас были в Сибирской армии штабы дивизий, в которых числилось 120—125 офицеров и чиновников (т. е. десятерной штат против нормального).
В обгоняемых эшелонах мало воинского, но много обывательского, из вагонов выглядывают коровы; под вагонами особые приспособления для домашней птицы; всюду обилие женского пола и детей.
Вот, куда надо прислать весьма энергичную комиссию, которая немедленно бы отправила в глубокий тыл все небоевое и ликвидировала все экзотические тыловые команды, обратив их на укомплектование специальных фронтовых команд.
26 Августа.
Вернулись в Омск; настроение скверное, ибо узнал и увидел, что предполагаемое и известное из рассказов и донесений оказалось реальным и угрожающим; исчезла последняя иллюзия, что я до сих пор ошибался в своих мрачных мыслях и что общее положение еще не так плохо, как мне казалось из моего Омского далека.
Вечером в Совете Министров состоялся очередной доклад генерала Андогского р положении фронта; опять самые розовые краски, утверждение в полном "оздоровлении" армий (наши академики всегда любят муслить и всюду налеплять какое-нибудь модное выражение) и обещания скорого наступления.
После доклада Пепеляев спросил мое впечатление от поездки на фронт; ответил, что диаметрально противоположное взглядам генерала Андогского.
Был вызван к Адмиралу, где застал Дитерихса и только что прибывшего из Франции генерала Н.Н. Головина. Адмирал предложил мне вступить в исполнение обязанностей наштаверxa и Военного Министра до тех пор, пока Головин не ознакомится с положением дел и сможет принять эти должности.
Предложение было очень неожиданное; ответил, что по моему убеждению нет такого человека, который мог бы одновременно нести такие разнородные по сущности и колоссальные по объему работы и ее значению должности; поэтому, прежде всего, надо их разъединить и восстановить нормальную и здоровую систему высшего военного управления.
Головин меня поддержал, напомнив Адмиралу, что таков же был и его доклад по этому вопросу. Затем, я доложил Адмиралу, что мои взгляды на положение фронта и ведение операций настолько расходятся с существующими, твердо установившимися и проводимыми в жизнь всеми старшими начальниками (понимая его, Сахарова, Иванова-Ринова [286] и, по-видимому, Дитерихса), что я не считаю себя в праве принять исполнение обязанностей наштаверха, бессильного все это изменить. Если же моя работа нужна, то прошу оставить меня при Управлении Военным Министерством при условии непосредственного подчинения Адмиралу, как Верховному Правителю, и предоставления мне самостоятельности в проведении программы, которую я ему представлю.
Порывистый Адмирал выразил глубокое сожаление по поводу недавней реформы Ставки и Министерства и приказал все вернуть в прежнее положение. Доложил ему, что при данной обстановке новая и спешная ломка внесет новый развал в наше Управление и что при его одобрении я и генералН.Н. Головин сделаем это постепенно, по мере надобности.
В конце концов, Адмирал решил, что, до вступления Н.Н. Головина в должность Наштаверха, эти обязанности останутся на Дитерихсе, а я буду назначен Военным Министром с правом постепенного восстановления всего нарушенного Лебедевской реформой.
Был у Андогского, который является теперь оперативным руководителем Ставки и сообщил ему свои печальные впечатления, вывезенные из поездки на фронт; высказал ему, что, как старый офицер генерального штаба и достаточно опытный организационный и боевой начальник, считаю обязанным заявить ему, как руководителю военных операций, что армия к наступательным операциям не готова; нуждается в коренной реорганизации, и годных для боя пополнениях; сейчас, единственный исход — это укрепление линии Ишима (если уже не поздно) и даже Иртыша, отвод туда всего кроме арьергардов и конницы и выигрыш драгоценного для нас времени всеми способами.
Надо смотреть на идею наступления глазами опытных военных специалистов, а не тех юнцов, для которых все кажется таким простым и возможным; мы не можем не понимать, что при настоящем положении армии, тыла и снабжений никакое наступление— в его разумном, оперативном смысле — невозможно; это должно быть понятно уже всякому молодому офицеру генерального штаба, познавшему что такое подготовка, план и исполнение всякой военной операции и выполнившему свою третью академическую тему. Для нас же, имеющих за плечами много лет практики, это является непреложной истиной.
Рассказал ему свой разговор с Адмиралом, обрисовал влияние Сахарова и просил разобраться в этом деле, ибо других способов у меня уже нет; просил отбросить предубеждение против приписываемого мне пессимизма и обратить внимание на мои слова и мое беспокойство.
Андогский слушал меня внимательно, как будто забеспокоился и обещал разобраться во всем ему сообщенном.
Временами я совершенно изнемогаю в этой борьбе; иду на эти разговоры и убеждения, как какой-то проситель или в чем-нибудь виноватый, ибо чувствую, что многие смотрят на меня как на маниака или брюзгу, наслаждающегося в разведении мрачных красок. Никто не понимает, до чего мне хочется ошибаться в моих выводах или же иметь право быть полным радостных надежд и уверенности. Не мой пессимизм, а весь ужас того, что кругом делается, приводит к тому, что "нет песен у меня веселых".
Я не претендую на непогрешимость и прошу только не отмахиваться от моих слов, а внимательно в них разобраться. То, что я говорю о подготовке наступательной операции, о качестве пополнений, об отсутствии уменья управлять боем и маневрировать, о бедности снабжений, о неготовности обоза и тыла и вообще об отсутствии материальных и моральных качеств и запасов, необходимых для серьезной, длительной и последней (ибо при неуспехе — смерть) нашей операции, — все это подлежит подсчету, учету, рассмотрению и оценке.
Я только и хочу, чтобы те, в руках которых находятся судьбы России и нас грешных, — заглянули за ту черту, на которую я указываю. [287]
Неприятно смотреть на висящую в моем кабинете огромную карту, на которой заведывающий сводками офицер наносит красными точками пункты и районы восстаний в нашем тылу; эта сыпь делается все гуще и гуще, а вместе с тем все слабее становится надежда справиться с этой болезнью.
Говорил на эту тему с Пепеляевым; он очень озабочен затруднениями по части организации отрядов особого назначения и не скрывает, что нравственный уровень их личного состава очень невысокий; все лучшее забрано фронтом и центральными управлениями.
Пепеляев составил себе очень хороший, но очень запоздалый план объезда наиболее важных областей Сибири для того, чтобы на месте, путем непосредственного общения с населением, выяснить причины недовольства и восстаний и меры, необходимые для успокоения края; по его сведениям главными заправилами всех восстаний являются новоселы, преимущественно Столыпинские аграрники, плохо устроившиеся в Сибири и мечтающие о том, как бы пограбить богатое старожильческое население Сибири, достаток которого разжигает их большевистские аппетиты.
Вкладывать персты в раны дело хорошее, но надо было заняться этим еще зимой. Теперь заниматься диагнозом столь очевидной болезни уже поздно.
Наконец-то Совет Министров рассмотрел возмутительное дело Омского Военно-Промышленного Комитета, которое, наравне с делом Зефирова, бросило много грязи на репутацию Омского Правительства.
Про Зефирова говорят, что виноват не он, а его докладчики и его неопытность; но тогда надо это выяснить и покарать виновных; пока же этого не сделано, над властью висит приукрашенное сплетнями и провокациею густое обывательское обвинение Правительства в том, что его бывший министр приобрел огромную партию чая по четверной цене, нанеся казне убытки в несколько десятков миллионов рублей,— и что Правительство все это покрывает.
Заседание Совета Министров было очень жаркое, было произнесено не мало речей против назначения Сенатской ревизии всей деятельности военно-промышленного комитета, как того требовало заключение докладчика А. М. Окорокова, весьма рельефно обрисовавшего все злоупотребления и служебный преступления, допущенные в этом.
Защищать всю эту мерзость по существу было невозможно; поэтому базировались преимущественно на том, что Комитет привлек первую следственную комиссию профессора Лебедева к ответственности за клевету и надо подождать разбора этого дела в суде; кое где проскальзывали скверные нотки на тему о желательности поменьше раздувать это дело, так как сие может отразиться на репутации правительственных кругов.
Поставленный на голосование вопрос о назначении Сенаторской ревизии принят подавляющим большинством; после этого защитники комитета пытались внести поправку, что ревизия назначается по просьбе самого комитета, но эта поправка Советом отвергнута.
Идя домой удивлялся столь страусовой политике, каковой придерживалась до сих пор та кучка людей, которая помыкала и Правительством, и Верховной властью; неужели же судьба монархии и все последующее ничему не научила (даже по части сохранения собственного положения и благополучия)!
27 Августа.
Состоялось мое назначение на должность Военного Министра с подчинением прямо Верховному Правителю; просил Адмирала смотреть на меня, как на временного заместителя, так как здоровье мое совсем плохо и я могу скоро совсем свалиться.
Фронт продолжает ползти назад; настроение в Омске, несмотря на все казачьи завывания за последние дни сильно сдало; дутый подъем начала Августа начинает сменяться растерянностью и пессимизмом; тяга на восток делается все сильнее, так как "служебные и коммерческие дела" того требуют; много охотников получать [288] разные командировки в восточном направлении для разрешения накопивших вопросов.
Отбыли на Дальний Восток и далее к Деникину недавно приехавшие оттуда генералы Лебедев 2-й и Нагаев; первый — набирать служащих, а второй — для еще более анекдотического поручения.— провести сюда через Закаспий и Туркестан дивизию из уроженцев Сибири, которую он собирается сформировать у Деникина.
Для последней цели экстренно ассигновано около 80 миллионов рублей романовскими и керенками.
Кредит этот проведен через Совет Министров уже постфактум; впервые я не выдержал и, отбросив все приличия, высказал Совету свой взгляд на такие командировки; высказал свое негодование по адресу Ставки и авторов этого нелепого и невыполнимого проекта, ибо они, как офицеры Генерального Штаба, не могут не знать истории наших Туркестанских походов и всех исключительных условий движения и военных действий в тех краях; сказал, что только высокое место, в коем присутствую, удерживает меня от того, чтобы назвать все это дело и его авторов тем названием, которого они заслуживают.
Тем не менее ассигнование было утверждено и два превосходительных гастролера отряся Омский прах с своих ног и получив 2000 фунтов стерлингов на расходы, плюс обобранные из всех казначейств десятки миллионов романовских, изволили отбыть обратно на юг.
Был у Головина; изложил ему общую характеристику Омских персонажей и общего положения, высказал свой взгляд на состояние армий, фронта и тыла, сугубо подчеркнув опасность наступления, вымотанность и нервность войск, неготовность пополнений и общее падение чувства долга, работоспособности и добросовестности.
В общем положении указал на невозможность работать сейчас порядками мирного времени и во всероссийском масштабе, как то делает Правительство; надо облегчить, но в то же время усилить аппарат власти; во многом нужна решительная децентрализация, а во многом, наоборот, централизация, равная, быть может, диктатуре.
Высказал свое глубокое убеждение, что у Адмирала должно быть два помощника: по военной и по гражданской части, которые должны быть при нем постоянно и без которых никто не может ничего докладывать Адмиралу; помощник по военной части должен быть наштаверхом в самом широком военном значении этого слова, а помощник по гражданской части — чем то в роде канцлера.
Одновременно надо провести широкую децентрализацию местного управления привлечением туда местных выборных представителей.
Беседа с Головиным оставила самое хорошее впечатление. Дай Бог, чтобы он приобрел доверие Адмирала и сделался его руководителем; ведь, он не случайный выкидыш революционной фортуны, а человек с большим и многосторонним опытом, привыкший работать в большом масштабе.
28 Августа.
Утопаю в море бумаги; погибаю в бесчисленных комиссиях и вещаниях; временами устаю до полного выдыха и маразма. Очередной вопросе для осуществления — это восстановление разрушенной системы воспитания детей военнослужащих и государственных чиновников; сейчас, при общей разрухе, надо восстановить интернаты и полуинтернаты, внести новую, живую струю в их жизнь и ученье, и помочь всем служащим в главном, что их беспокоит, то есть в призрении, воспитании и обучении детей.
Все это надо сделать подальше от фронта, на Дальнем Востоке и в Иркутске. Был вновь обозлен начальством военных округов, которое на мой запрос, как это все осуществить, ответило донесением о трудности и даже невыполнимости предложенных им мер.
Даю все, что надо: право, деньги и вагоны для подвоза материалов, a взамен прошу побеспокоиться, подумать и сделать все, что только возможно, но все время натыкаюсь на непонятный для меня равнодушие и лень. [289]
Вечер просидел в заседании Гос. Эк. Совещания, увязшего в раскапывании санитарных беспорядков и в дебатах по поводу разных проектов организации высшего санитарного управления. Все проекты больны тем, что ищут исхода в коренной перестройке всей системы в то время, когда все беды кроются в недостаточности личного состава и в недостатках людей исполнителей. Какой смысл ломать и надстраивать системы, если останемся с теми же людьми тех же качеств.
В своем докладе Совещанию я обрисовал все положение нашего санитарного дела и все его устранимые и неустранимые недостатки; указал на причины наличных беспорядков и на способы их устранения, подчеркнув, что главная беда в нашей слабости по части медицинского, фельдшерского и санитарного персонала и в отсутствии должного хозяйственного, санитарного и медицинского порядка в наших врачебных заведениях. Надо всем подтянуться; надо преследовать лень и недобросовестность; надо привлечь к черной работе в больницах тех, кто кейфует в тылу. Если это возможно, то большинство главных бед пройдут сами собой; если же нравственное и служебное оздоровление невозможно, то нам не помогут никакие реформы в системе управления.
Заниматься реформами теперь не время и ни к чему; у нас есть положение о полевом управлении войск, основанное на наших законах и организации; надо его выучить, им руководствоваться и не измышлять ничего нового; всю же реформационную и оздоровительную силу надо направить на усиление личного состава и на улучшение его работы.
Много кричат о плохом уходе, но никто не идет в санитары и сиделки, хотя тыл переполнен здоровыми балбесами и безработными женщинами; еще больше говорят о грязном и рваном белье, но я не слышал, чтобы где-нибудь образовался добровольный кружок, который взял бы на себя мойку и починку белья. Я как-то указал начальнику санитарно-эвакуационной части на недопустимость возить раненых на двуколках без подстилки и узнал при этом, что все затруднение в том, что кто-то не может купить соломы по предельной цене для нее установленной; сего контрольного буквоедства оказалось достаточным, чтобы сложить ручки и таскать искалеченных раненых по Омским ухабам.
Я видел, как ночью везли раненых, не выслав для них ни одеял, ни шинелей, и они тряслись от холода; при расследовании оказалось, что эшелоны прибыли ночью и не хотели беспокоить то лицо, кое обязано было выдать и послать одеяла и шинели.
Будь это в моем подчинении, я сумел бы со всем этим справиться, ибо все сие зависит от недостатков исполнителей, а не самой системы.
Мы обязаны и можем дать нашим раненым и больным помещение, койки, белье, пищу и хороший уход; конкурировать по внешности с американцами и чехами мы не в состоянии, но этого и не надо.
Казаки продолжают опустошать все наши склады; Иванов-Ринов завел особых вынюхивателей, которые исследуют все склады и эшелоны; по их указаниям он получает разрешительные приказы Адмирала и путает все расчеты Главного Интенданта; последнего, буквально, разрывают на части присланные с фронта приемщики и ходатаи; каждый считает себя сам первоочередным и при малейшей задержке пытается пробраться с жалобой к Адмиралу; если это ему удается, то на бедного Сторорожева сыплются Адмиральские громы. Напрасно прошу установить какую-нибудь систему распределения наших скромных запасов, ибо мы не так богаты, чтобы продолжать то, что привело нас к раздетой армии и полному хаосу в снабжении.
Всюду появились разные добровольческие формирования и суетящееся около них формирователи; все это гарантирует немедленное спасение отечества, требуя взамен миллионные ассигнования и тысячи комплектов всякого снабжения.
Чем сложнее и опаснее обстановка, тем больше нервности и сумбура. Главные распорядители не способны взять себя и других в руки, цукнуть на все смятенное и мятущееся заставить всех успокоиться и понять, что нам более, чем когда-либо, надо хладнокровие, выдержка и система в работе. [290]
В этом отношении Дитерихс много лучше других; он наружно спокоен, методичен и пытается внести всюду систему; но зато он совершенно не умеет рассортировать работу, хочет все знать и сам делать; он занять чуть ли не 20 часов в сутки и принимает доклады до 2 часов ночи; сам он уже переутомлен, а для большой работы такая централизация ничего, кроме вреда, не приносить.
Я сам страдаю до известной степени перегрузкой себя работою, но делаю это только в тех отделах, где нет исполнителей или где некогда уже учить и исправлять.
29 Августа.
Прожектеры и спасатели не дают покоя; сначала они лезут к Адмиралу, в Ставку, к председателю Совета Министров; оттуда их присылают ко мне и я обязан их выслушивать; иначе на Военное Министерство обрушатся упреки, что оно не пожелало выслушать того чудодея, у которого всамделишный рецепт для сокрушительного разгрома красного врага и блистательного, как 2 x 2 = 4, спасения родины.
Один из таких очень модных прожектеров — генерал Голицын, взгромоздившийся уже в звание инспектора всех добровольческих формирований; сей недавний капитан перебывал на фронте во всех армиях, отовсюду почему то изгонялся, вояжировал на Дальний Восток, вернувшись откуда возгласил, что все спасете в добровольцах и что чуть ли не все желают спасать отечество, но для этого нужна организация а во главе ее инспектор.
Явившись ко мне, сей очередной Калиостро прежде всего заявил, что его чуть и не силой привлекли на эту должность; он знает мое нерасположение к предпринимателям своего типа и поэтому забежал вперед. Затем последовала передача распоряжения Адмирала о немедленном ассигновании новому инспектору десяти миллионов рублей; затем появился присланный мне на заключение доклад об утверждении огромнейших штатов по управлению инспектора.
Я сказал Голицыну, что деньги ему будут ассигнованы, а что касается штатов, то я передам их в Военное Совещание; свое же заключение дам только через несколько времени в зависимости от успеха работы и от скорости и числа отправленных на фронт добровольческих организаций; добавил, что в успех последних не верю, ибо все желающее добровольно служить давно это делает; теперь же, если в соберут несколько сот, а, может быт, и тысяч человек, то это будут добровольцы по неволе, от голода, безработицы или ради искания приключений; такие формирования для нас бесполезны и на них мы фронта не выправим. Посулами, завываниями в дутым подъемом не двинуть на подвиг тех, для коих собственное спокойствие и безопасность выше всего на свете.
Инспектор морщился, но доложил, что им уже получены сведения, что всюду добровольцы записываются массами; на это ему ответил, что я слишком старая штабная крыса, чтобы придавать веру таким сведениям.
Мне самому хотелось бы верить в возможность добровольческого подъема, но для этого нет никаких оснований; все источники добровольчества — офицеры, их сыновья, кое кто из идейной интеллигенции, старые солдаты — все это сильно потрепано во время большой войны и еще более пострадало в борьбе за освобождение родины от красной погани. Эти добровольцы пошли на свой крестный подвиг без приглашений и завываний, без пособий и сроков.
Они сбросили с Сибири красное ярмо; они бились с Алексеевым и Корниловым; они бьются и у Деникина, и на нашем фронте; но они вычерпаны до дна и нет новых кадров им на помощь; больше их не будет; не найдешь их даже и в среде теперешней молодежи, в былые времена экзальтированной и способной ради идеи идти на подвиг, а теперь в большинстве или дрябло соглашательской, или хулигански огарочной, но всегда минималистической по части подвига и работы, и максималистической по шкурничеству, внутренней трусости и требованиям.
Но к добровольческой рекламе уже присосалась масса паразитов; они уже начали бить в свои бубны, фабриковать освободительную шумиху и разводить самые розовые перспективы. Скоро лопнет и этот пузырь, прибавив еще одно новое разочарование [291] к длинной их цепи. На подвиг идут те, кто способны служить идее ради нее самой; за деньги это не покупается, от речей не зарождается и от молебнов не распространяется. Рожденные ползать — летать не будут.
Условия добровольческого найма составлены очень неумело; злые языки считают, что это сделано нарочно, чтобы получить сразу большую запись и оправдать свои трескучие обещания; по этим условиям обязательный срок найма 6 месяцев, и нанимающееся получает в полную собственность полное обмундирование и комплект зимней одежды; через 6 месяцев они получают 5 тысяч рублей премии. Считают, что среди городской голытьбы найдется не мало ловкачей, которые учтут, что зимой войны не будет, а к весне можно будет получить расчет; перспектива же иметь всю зиму помещение и довольствие и уйти имея 5 тысяч рублей плюс все обмундирование — это такая перспектива из-за которой стоит потерпеть несколько месяцев казарменной муштры.
30 Августа.
Имел длинную беседу с Головиным; доказывал ему необходимость принять исключительные меры по реорганизации фронта и по сокращению штабов и тылов. Мы представляем колоссальное туловище, пухлое и бессильное с маленькими руками. Достаточно указать, что на красной стороне против нас работает один штаб армии, состоящей из 3—4 дивизий и 2—3 конных бригад; на нашей стороне штаб Главнокомандующего, пять армейских штабов, одиннадцать штабов корпусных групп и, кажется, тридцать пять штабов дивизий и отдельных бригад.
Думается, что комментарии к этим цифрам излишни; думается также, что не справившись с этим штабным злом, мы будем бессильны сделать вообще что-либо путное.
Н.Н. Головин мне сообщил, что, по докладу Дитерихса, решено создать в тылу должности инспекторов пополнений и формирования стратегического резерва Дальнего Востока, с изъятием тыловых округов из подчинения Военному Министру и передачей их в распоряжение Главнокомандующего фронтом. Вся эта комбинация проведена Хрещатицким, провалившимся на разных комбинациях создать себе разные синекуры, но успевшем на этом последнем проекте.
Все это проведено помимо меня и зная, что я с этим не согласен. Совершенно не понимаю, для чего же было меня тогда удерживать и просить остаться. Просил Бурлина (Дитерихс уехал на фронт) доложить Адмиралу, что, пока я Военный Министр, я не соглашусь на проведение такого проекта, который ломает все основы военного управления, вносить многовластие и сумбур в наш расхлябанный тыл и нужен только для материального благополучия нескольких авантюристов; я не могу допустить, чтобы такие реформы, сугубо вредные для всего нашего дела, проводились ради личных выгод господина Хрещатицкого, только и мечтающего о том, как бы устроить для себя какую-нибудь синекуру и удрать на Дальний Восток.
Все это я считаю вредной глупостью и молчать больше не намерен; поэтому называю проект даже мягче того, чего он заслуживает, и прошу доложить это Адмиралу.
Бурлин ответил, что он со мной совершенно согласен, но что проект этот проведен Дитерихсом и одобрен Адмиралом, причем все приказано провести ускоренным темпом, так как авторы убедили Адмирала, что здесь залог будущего спасения; основанием для доклада положили, что фронт не верить тылу и что поэтому во главе всех пополнений должны стоять известные фронту люди, пользующиеся там авторитетом, а все должно быть объединено в руках Главнокомандующего.
Опять повторяется та же история, что недостатки людей сваливаются на вину недостатков системы.
Если фронт считает, что, положим, я и генералы Матковский, Артемьев и Розанов не способны подготовить для него укомплектования, то ничто не мешает Адмиралу удалить всех нас с наших должностей, назначив туда таких людей, которые, по мнению Дитерихса и фронта, заслуживают, их доверия и более на это способны.
Вместо этого, делается какой-то абсурд: все негодные остаются на своих местах, сохраняют все обязанности, несут всю черную работу и ответственность, но в их [292] районах появляются посторонние и автономные органы, им не подчиненные в осененные всеми благословениями и полномочиями фронта.
Для исполнения своих обязанностей эти органы принуждены будут узурпировать все права командующих войсками, отобрать у них помещения, склады и запасы, обратив старших тыловых начальников в какие-то обмылки власти, существующие только для того, чтобы разбивать об их голову все горшки и сваливать на них все грехи, промахи, протори и убытки.
Просил Бурлина, едущего с докладом, доложить Адмиралу мои соображения и мою просьбу одновременно с утверждением приказа о новой реформе подписать приказ об увольнении меня от должности Военного Министра, так как при такой обстановке работать я, не могу и не умею.
Ведь, только в Омском болоте, в этой каше безволия и личных честолюбий возможны такие неожиданности. То меня просят занимать сразу должности Наштаверха и Военного Министра; то уговаривают оставаться на посту Военного Министра, обещая полную поддержку и доверие, а через два дня проводят приказ, совершенно разрушающий все управление тылом и заведомо для меня неприемлемый.
Нужно быть пошлой флюгаркой или жалко цепляться за свое положение, чтобы оставаться после всего этого на своем посту.
31 Августа.
Вернулся домой очень поздно, так как вечером состоялось заседание Совета Министров с участием Адмирала; выяснилось, что казачья конференция, делавшаяся в последнее время все наглее и наглее, явилась к Адмиралу и предложила ему принять на себя полную диктаторскую власть, подкрепив себя чисто казачьим правительством и оперевшись преимущественно на казаков. Сначала создалось очень острое положение, смягченное затем вмешательством соединенных общественных организаций; в результате все требования свелись к необходимости сокращения министерств, упрощения и ускорения правительственной работы и созыва совещательного собрания. Требования эти заявлены казачьей конференцией и всеми группами Гос. Экон. Совещания, т. е. представителями внушительной и наиболее государственной части населения.
Я лично согласен со всеми этими заявлениями, но боюсь, что положение фронта и восстания в тылу делают их очень запоздалыми.
Обращаясь к Совету Министров, Верховный правитель высказал свое неудовольствие по поводу разноголосицы в мнениях членов Совета по многим важнейшим государственным вопросам; он подчеркнул, что недопустимо, чтобы решение принималось большинством одного голоса и перевесом голоса председателя.
Сказал он очень резко, затем сообщил о неудовлетворительном настроении и состоянии армии, объяснив это, довольно для меня неожиданно, тем, что армия пропитана большевизмом.
Государственный контролер просил Адмирала передать Совету Министров какие именно требования были заявлены ему казачьей конференцией, так как об этом ходят по городу разные слухи и версии.
Адмирал, не давая ответа по существу, указал только, что он ответил казакам, что сейчас уже не время производить какие-нибудь реформы и перемены в составе Совета Министров, так как это может отразиться на "настроении армии".
Опять откуда-то навязанная идее, ибо армии совершенно не интересуются Советом Министров и не все даже офицеры знают фамилии нашего председателя; фамилии же министров известны только немногим; кроме того я уверен, что всякая перемена в составе Совета будет встречена с удовольствием и с надеждой на что-нибудь лучшее; надежда на нового барина, который "приедет и рассудит", — явление широко всероссийское.
Очевидно, что это подсказано Адмиралу теми, кто хочет забронировать теперешний совет министров; если это сделано искренно и убежденно, то показывает глупость и негосударственность советчиков; если же сделано ради эгоизма, то показывает их подлость. [293]
После отъезда Адмирала заседание продолжалось и было посвящено томительным дискуссиям, как осуществить высказанные Адмиралом пожелания.
1 Сентября.
Несмотря ни на что, на фронте началось наступление. Дитерихсъ взял на себя великую ответственность и поставил на карту последние сибирские ресурсы белой идеи.
Я видел его у Н.Н. Головина перед самым его отъездом на фронт и повторил ему тот же вопрос, который задал при первом с ним разговоре по поводу наступления: "а что же будет, если наступление не удастся?"
И он опять повторил, что тогда "придется разделиться на партизанские отряды и начать то же, что было в 1918 году."
Я с удивлением посмотрел на этого Главнокомандующего, так легко и просто решавшего судьбу России и армии, и решавшего ее легкомысленно и ложно; ибо теперь уже не 1918, а осень 1919 года, и вся обстановка резко изменилась не в нашу пользу; теперь для нас белых уже немыслима партизанская война, ибо население не за нас, а против нас; немыслима она и потому, что на Сибирь надвигается регулярная красная сила и идут красные комиссары, уже специализировавшиеся на подавлении наших белых восстаний. Где же мы найдем оружие, патроны и пр. и пр.?
Вспомнил, каким архичехом и русофобом был генерал Дитерихс во Владивостоке; вспомнил рассказ генерала Розанова, о том, как, во время очень тяжелого положения наших войск на Урале в 1918 году, тогдашний Главковерх Болдырев просил командовавшего чешскими войсками генерала Дитерихса помочь нашему фронту и взывал к его, как русского генерала, чувствам, но получил отказ, добавленный словами что, "он был русским генералом, а сейчас он чех".
При такой легкости в перемене направления в священнейших понятиях и обязанностях человека и солдата, мало мудреного в том, что такой человек способен так легко смотреть на возможные последствия от начатой им операции.
Как генерал Генерального штаба, занимавший высокие должности — до наштаверха большой Ставки включительно, он не может не понимать, что все наступление построено на авоську и даже при успехе даст только частичное удовлетворение, ибо развить успех нам нечем.
Я стал излагать Головину свое несогласие с возможностью вести партизанскую войну, но Дитерихс отговорился неотложными делами и уехал.
По сведениям Ставки наступление наше на фронте 3-й армии развивается успешно; но иначе и быть не могло, ибо красные этого не ожидали, и теперь всякое такое наступление будет успешно.
Всюду кричат: "Гром победы раздавайся"; уныние сменилось неумеренной радостью; уральские беженцы собираются уже домой.
Уверяют, что и 1-я армия перешла в наступление и нанесла красным решительное поражение. Дай Бог, чтобы все это было верным, а главное, чтобы у красных не оказалось достаточно резервов, чтобы самим перейти в наступление, которого наши слабые и разорванные по фронту войска не выдержать. Главная же надежда на конницу и на то, что командование ею Иванова-Ринова не испортит дела; на искусство И. Р., как кавалерийского начальника, рассчитывать не приходится, и вся надежда на его честолюбие и жажду воинской славы. Сейчас перед ним путь к этой славе открыть; если конный корпус глубоко врежется в красные тылы, порвет их сообщения и связь и разгромит комиссарские штабы, то Сибирская кампания 1919 года нами выигранa и перед нами вся осень, зима и весна для военных и правительственных реформ.
Несомненно, что от конного корпуса зависит успех всей операции, т.к. пехота, по слабости своего состава, не может развить широкого по фронту наступления и не в состоянии долго питать это наступление резервами и пополнениями; по схеме Дитерихса у него около 11 дивизий числится в резерве, но по численности штыков все они равны настоящей дивизии. [294]
В городе говорят, что в казачьем буме уже начались прорехи, и что в, одиннадцати южных станицах казаки отказались выступить на сборные пункты под предлогом, что после их ухода крестьяне разгромить их семьи.
На фронте два молодых казачьих полка конной группы генерала Волкова уже отказались исполнить боевой приказ; их отвели в тыл и послали стариков их укорять и уговаривать; уверяют, что полки раскаялись, но уже самая возможность таких явлений очень знаменательна.
Но сейчас от казаков зависит вся судьба нашего наступления и я готов все простить и отдать им еще по несколько комплектов снаряжения, если они принесут нам перелом фронтового положения.
2 Сентября.
Был с докладом у Адмирала; доложил ему свой взгляд на образование в тылу автономных инспекций, подчиненных только Дитерихсу, и на назначение на столь ответственные посты таких бездельных авантюристов, как Хрещатицкий; одновременно повторил просьбу освободить меня от управления Военным Министерством, каковое мной принято в надежде полного его восстановления и полных мне доверия и поддержки.
Прошло всего несколько дней и Министерство еще более разрушается новыми и вредными реформами; доверие же проявляется тем, что такие реформы проводятся без моего ведома и зная, что я с ними резко несогласен.
Адмирал заштормовал и наговорил мне порядочно резкостей; я все выслушал, но заявил, что все мной сказанное доложено ему по долгу службы и совести; личного я ничего не преследую и думаю только об интересах того дела, которому мы все служим.
Раз я удостоен назначения Военным Министром, то этим на меня возложена тяжелая задача и ответственность; выполнить первую и принять на себя вторую, я могу только при полном доверии и при предоставлении мне данной мне законом власти. Я готов нести всю полноту ответственности, но при условии получения полноты власти.
Если я и командующие войсками в округах не пользуются доверием фронта, то замените нас фронтовыми начальниками, но не ломайте системы; пусть Дитерихс выберет по своему усмотрению кандидатов на мое место и на должности командующий войсками в округах, и мы с радостью уступим им наши места.
Доложил, что я могу остаться только при исполнении указанных мной условий, в противном случае очень прошу послать меня на фронт в распоряжение генерала (Н.А.) Лохвицкиого, где я смогу принести еще какую-нибудь пользу.
Относительно же защиты Адмиралом личных качеств Хрещатицкого, рекомендовал Адмиралу потребовать из Ставки присланное Владивостокской контрразведкой письмо сидящего в Японии авантюриста очень низкой марки — генерала Потапова, в котором тот сообщает дорогому Борису Ростиславовичу (имя и отчество X.), что принимаются все меры к тому, чтобы Адмирал полетел кувырком и чтобы все попытки к признанию Омской власти окончились неудачей. Конечно, не всему, сообщаемому контрразведкой, надо верить, но в данном случае она личностью X. специально не занимается, и это письмо заслуживало бы известного освещения.
Адмирал сразу смягчился, но просил поговорить обо всем с Дитерихсом, т.к. последний очень убедительно просил утвердить представленный проект; добавил, что ему, Адмиралу, совершенно все равно, как будет организовано управление пополнениями, лишь бы конечные результаты были успешные и лишь бы работа шла хорошо и гладко.
Мне было очень неприятно припирать к стене этого беспомощного ребенка и говорить ему тяжелые для него вещи, но иного исхода не было.
Я не могу спокойно допустить нового развала тыла; я убежденно считаю, что если судьба нам подарит зиму 1920 года, то тогда весь успех весенней кампании будет зависеть от качества подготовленных за это время резервов и пополнений и от тех реформ, которые будут произведены в самих армиях; успех же подготовки резервов и пополнений невозможен, раз в тылу будут сидеть разномастные и разной [295] подчиненности начальники и притом одни — по законам фронта, а другие — по законам тыла.
Вечером скучнейшее заседание Совета Министров. Все кругом трещит, а мы занимаемся пустячками самого вермишельного характера. Хладнокровие, спокойствие и отсутствие суетливости, конечно, хороши, но их то у нас и нет; цену же времени всегда надо знать.
Видел казачий проект переустройства власти: наверху Верховный Правитель с помощниками по военной и по гражданской части; дальше совещательный орган Государственное совещание; казакам даруется полная автономия. Проект весьма приемлемый, за исключением казачьей автономии, очень опасной для остального неказачьего населения Сибири.
Судя по той сводке, которую видел в Ставке наше наступление не удалось; сначала красные ошалели и все шло для нас очень удачно, но сейчас они оправились, перешли в контрнаступление на нашем правом фланге и нажимают на Пепеляева; очевидно, сведения разведки о выдыхе красных оказались неправдой.
Одурь берет от своего бессилия: фронту нужны сведущие и опытные военные юристы, которых много в тыловых округах, но которых никак не вытащишь на фронт; в одном Харбине, где нет никаких русских войск, прочно окопались три судейских полковника и упорно не исполняют приказа прибыть в Омск. Хорват их прикрывает под предлогом нужды в военных юристах.
Дитерихс уверяет, что результаты наступления обнаружатся только через две недели; думаю, что это очень опасное заблуждение: при данной обстановке нам нужны были молниеносные результаты, ибо наши войска неспособны на длительное напряжение в тех размерах, как того требует наступательный маневр большого масштаба и решительного характера. Боюсь, что ошибся в своей прежней оценке Дитерихса, считая, что он должен знать состояние фронта; видимо, это знание наружное, по поверхности, без умения оценить многое по его значению и без тех коэффициентов, которые только и определяют истинное боевое значение частей.
Боюсь, что и для него дивизии — это только номера и шашки, ибо только при таком отношении возможно рассчитывать на длительное развитие чрезвычайно трудной операции; он не хочет или не умеет учесть огромного значения душевной усталости и вымотанности войск даже в той части их состава, которая служить только идее и ведет за собой остальных. Успех операции рассчитан на использовали для первого удара Ижевской дивизии; но, ведь, она единственная по своему составу; все остальное, быть может, и способно на первый порыв, но не больше, а если наткнется на сильное сопротивление или, чего Боже упаси, красные перейдут в контрнаступление, то все может кончиться катастрофой.
По прежнему — решительный успех зависит только от действия конного корпуса.
При докладе Совету Министров весьма оптимистической оперативной сводки, Андогский весьма внушительно перечислял многочисленные дивизии резерва. Но разве это дивизии? это еле слепленные кучи частью очень уставших, частью очень сырых солдат, не способных к полевому, маневренному бою, лишенные внутренней спайки, не желающие больше воевать, страдать и терпеть. Лучший офицерский составь, несущий на себе все физические и нравственные тяготы ужасной по обстановке гражданской войны безумно устал и изверился в возможность получения откуда-нибудь смены и отдыха; сырые же, мало дисциплинированные, по специальности безграмотные и душевно надтреснутые ряды остального офицерства мало чем лучше солдат; они тоже способны на временный порыв, но не больше; дальше же опять отрицательная реакция, новая порция потери веры в успех и новый, уже неудержимый, откат на восток.
Если смотреть на нашу операцию по карте, считая размеченные на ней булавки за настоящие и прочные войсковые части, то не может быть сомнения в полном разгроме красных. Этот мираж туманит головы наших командных верхов и грозить нам тяжелыми последствиями. Чем больше будут продолжать насиловать армии при наступлении, тем грознее будет перелом. [296]
Вот, если конный корпус выполнить свою задачу, и вгрызется, как следует в красные тылы, то тогда многие части сделаются способными для энергичного преследования и их надо поберечь до этого времени.
Андогский с профессорским видом разглагольствует о присущей нашим войскам маневренности, что де проявлено ими под Челябинском. Печальное заблуждение господина профессора, видевшего войну только из кабинетов больших штабов и привыкшего копошиться в теории и жить в атмосфере трескучих фраз; этому уже совершенно не дано знать боевых коэффициентов войск; ему не дано понимать, что не может быть маневренности в сырых милиционных, не духом поднятых на брань толпах, руководимых малосведущим по специальности командным составом; ему не дано знать, что наша старая кадровая армия была очень слаба по части маневренности, ибо 25-летняя практика больших и показных маневров вбила в нашу военную психологию боязнь обходов и прорывов, коим, на этих экзаменах для большого начальства придавали решающее значение; ему не дано знать, что на настоящий маневр, да еще наступательный, у нас были способны только редкие, на перечет, дивизии, счастливые тем, что в предвоенный период имели удачный подбор талантливых и идейно работавших над боевой подготовкой своих частей командиров. Но и тогда это был редкие зубры; какие же могут быть разговоры о маневренности теперь, при настоящем составе нашей армии.
Нет даже утешения в том, что и красные не в лучшем, чем мы, положении. Конечно, и у них все очень серо и лохмато, но за всем этим стоит безжалостность комиссарских пулеметов и ни перед чем не останавливающаяся решительность коммунистических ядер, повелевающих кучами таких же насильно собранных парней; да и парни эти обучены много лучше нашего и скреплены наличием старых, прошедших всю большую войну, солдат.
3 Сентября.
По просьбе Адмирала Головин пригласил к себе меня и Дитерихса для выработки соглашения по организации военного управления в тылу.
Ничего из этого не вышло, так как Дитерихс уперся на своем. Я предлагал всевозможные уступки, но просил только не ломать последних остатков нашей системы. Я предлагал назначить Военного Министра и командующих войсками в тыловых округах по выбору самого Дитерихса с тем, чтобы они проводили там программу, разработанную Главнокомандующим и предписанную к исполнению Верховным Правителем.
Я предлагал назначить к Военному Министру и командующим войсками особых помощников по организационной части, избранных тоже Главнокомандующим и работающих по особой программе, утвержденной Адмиралом. Предлагал, наконец, углубить армейские районы хотя бы до Енисея и Байкала и назначить Главного начальник тыла, подчиненного Главнокомандующему; просил только избежать недопустимого двоевластия со всеми его сумбурными последствиями. Не соглашался только на какое-либо ответственное назначение Хрещатицкого, служебные и нравственные качества коего мне достаточно известны.
Соглашался при ныне существующей системе принять к беспрекословному исполнению все директивы и общие инструкции по подготовке резервов и пополнений, которые составит фронт и утвердит Адмирал, при условии, что самое исполнение будешь доставлено Военному Министру и командующим войсками в округах.
Головин вполне одобрил все мои уступки, но Дитерихс уперся на своем; твердил, что фронт не верит тылу и что все дело подготовки должно быть в его руках; было очевидно, что он не желает даже вникать в сущность делаемых ему предложений. В конце концов, он с пренебрежительным видом бросил фразу: "еще раз вижу, что русские генералы умеют только ссориться" и, воспользовавшись приездом к Головину генерала Жанена, уехал.
Я просил Н.Н. Головина доложить Адмиралу все мои предложения и удостоверить, что в моем противодействии проекту Дитерихса нет ничего личного и что, напротив я жертвую всем личным и соглашаюсь на все допустимые по сущности дела уступки, [297] но отстаиваю незыблемость системы и организации; по длительному и многостороннему опыту знаю, К чему приводила и приводит эта дезорганизация, под какими соусами ее не преподносили, и до тех пор, пока несу на себе ответственность Военного министра буду всеми силами бороться против всяких дезорганизационных проектов, столь обильно рождаемых в нашей больной обстановке. Вновь и вновь повторяю, что все дело сейчас в людях, а не в перестройках и надстройках нашей организационной системы.
Адмирал должен знать, что я служу не ради честолюбия, а потому, что мне заявляют, что моя служба нужна; я готовь продолжать нести свои обязанности только при условии полного доверия и согласия с моими основными принципами; подчиняться фантазиям Дитерихса и потакать личным интересам Хрещатицкого я не хочу и не буду. Я обещаю, — а даром и впустую я никогда этого не делал, — что сумею смыть всю грязь ненависти и предубеждения, которую сплетня и низость разных ставочных и фронтовых вундеркиндов и хундкиндов вывалили на репутацию Военного Министерства, покрывая этим свое собственное ничтожное убожество и свои грехи. Работы я не боюсь; грехи и недостатки Министерства знаю; знаю также, что как ни редки ряды хороших и добросовестных работников, все же можно поставить настоящих людей на настоящие места и достаточно удовлетворительно справиться с предстоящими нам задачами.
Это не бахвальство, а результат обследований, обдумываний и подсчета. Я смотрю на должность Военного Министра, как на подвиг, как на принятие тяжелого креста и как на последнюю службу своей родине и своему народу; иду на нее по глубокому, сознательному чувству долга и уверенности, что сумею выполнить эти обязанности; поэтому то считаю себя в праве требовать, чтобы с моими мнениями считались, тем более, что я ведь не лезу в политику, не лезу в чужие дела, а требую только доверия и полноты власти в специфических, узких рамках своих обязанностей.
Просил доложить, что если мои условия неприемлемы, то прошу указания, кому передать исполнение должности Военного Министра, и назначения на фронт.
При дебатах по поводу кандидатуры Хрещатицкого, Дитерихс повторил самим же X. сфабрикованную и распространяемую сказку, что его назначения требуют японцы и в самой ультимативной форме, угрожая, при неисполнении, прекратить нам отпуск вооружения и снабжения.
Ответил, что в эту сказку не верю и что все это выдумано и размазано самим X., не останавливающимся ни перед чем для самоустройства; было бы нелепо, если бы японское правительство ставило на одну доску такие несоразмеримые вещи, как оказание или неоказание нам помощи и назначение или неназначение какого-то очень пронырливого и надоедливого, но безразличного для Японии генерала. Абсурдно это и потому, все получаемое из Японии идет к нам не по японской милости, а оплачивается в золотой валюте. Я прошу запросить официально японскую миссию и уверен, что она выразит недоумение по поводу сочиняемой Хрещатицким сказки. Я уже запрашивал по этому поводу Владивосток и получил от Розанова телеграмму, в которой тот сообщает, что начальник японской миссии ответил, что, по его мнению, никакого особого инспектора на Дальнем Востоке не надо и что они не считают себя в праве мешаться в назначения нашего личного состава.
На мою просьбу проверить происхождение присланного Владивостокской контрразведкой письма генерала Потапова на имя какого-то "дорогого Бориса Ростиславовича", Дитерихс ответил отказом, заявив, что это "апокриф или провокация".
В Ставке уверяют, что Дитерихс, Хрещатицкий и Ко. задумали под видом стратегического резерва восстановить гвардейский корпус, как основание будущего монархического переворота; поэтому то все назначения в этот резерв делаются из бывших гвардейских офицеров.
При желании сварить жирные щи из старого топора в выдумках не стесняются. [298]
Для чешско-русского хамелеона новый монархический вольт не представляет ничего особенного; в Киеве он именовал себя республиканцем, а в Сибири стал монархистом.
Вечером был на прощальном обеде у японского генерала Такаянаги в частной беседе заявил, что уезжает в Владивосток для доклада Главнокомандующему японскими войсками о положении дел на фронте и в Омске и о необходимости оказать нам более реальную помощь, чем это делалось до сих пор.
Тяжелое положение Омска делает Семеновщину все более и более наглой судный отдел и канцелярия комитета по охранению законности (председатель Министр юстиции) наполнены жалобами на грабежи и насилия, чинимые Семеновскими агентами; китайский консул жалуется на постоянные случаи ограбления китайских купцов при осмотре их чинами контрразведки на станции Даурия; американский консул заявил многомиллионный иск от фирмы Вульфсон за захваченные Семеновым два вагона ценной пушнины. Телеграфирую, прошу Сыробоярского повлиять на Читу, но все бесполезно; такие язвы выжигаются только каленым железом.
Из Владивостока прислана краткая сводка деятельности Хорвата; очень характерно, как сам Верховный Уполномоченный и его ближайший антураж разобрали себе свободные земли Посьетского района; самому Хорвату отведен кус в восемнадцать тысяч десятин земли, одному из деятелей дальневосточного комитета Тетюкову — в двенадцать тысяч десятин, остальному антуражу по важности и по способности.
К сожалению, это не выдумки контрразведки нового состава, опорочивающей старых владык, ибо подтверждено документами и официальными справками.
И такие-то люди брали на себя святую и чистую задачу спасения родины, ее оздоровления и вывода на новую дорогу. Неужели же в их голову не забрели мысли о том, какое великое зло они творят, рельефно показывая населению, что за люди стали ко власти; неужели они не понимали, что никто не поверит соусу о важности разведения в крае племенного скота и о том, что сия важная задача под руку только Хорвату, Тетюкову и иже с ними.
Последнее, быть может, и верно, но время ли заниматься такими, вызывающими сомнения, нарекания и сплетни, операциями; ведь, не те времена, когда всем предержащим было плевать и на общественное мнение и на настроение всего населения. По истине "ничему новому не научились и ничего старого не забыли".
4 Сентября.
Просил Н.Н. Головина еще раз поговорить с Адмиралом об освобождении меня от должности; атмосфера несогласия между мной и Дитерихсом начинает распространяться на деловые отношения между Ставкой и Министерством; низы нахохлились и повторяются времена ссоры Лебедева и Степанова. Устранить это приказами нельзя, ибо оно в психологии служащих топорщиться за свое и за своих; между тем, это совершенно не допустимо.
Раз Дитерихсу доверен фронт и Ставка, то очевидно, ему вручен максимум Адмиральского доверия, а поэтому его взгляды и решения должны над всем превалировать; в силу этого соображения меня надо убрать, заместив таким лицом, которое было бы солидарно с его взглядами.
Оперативная сводка гласит, что на фронте развиваются упорные бои; термин "упорные" мне очень не нравится, так как показывает, что первый ударе наш не был потрясающим, и что красные оказались способными на "упорное" сопротивление т. е. то, что не входило в расчеты Ставки.
Дитерихс очень бережно, но безостановочно вводить в дело свои резервы; с этой точки зрения он руководит операцией очень спокойно и умело; скверно только то, что все эти резервы совсем не то, что подразумевается под прикрывающими их номерами дивизий.
Еще хуже то, что сводка сообщает, что местами обнаруживается переходе красных в контрнаступление. [299]
Тем не менее, впечатлительный Омск ожил и подбодрился; местные языкоблуды раскудахтались во всю и разносят сообщения о решительных победах и разгроме красных.
В Ставке опереточные (заменяет "оперативные") вундеркинды насмешливо на меня оглядывают; особенно проникновенно, с величавым спокойствием гениального прозорливца
смотрит на меня Андогский; не сомневаюсь, что все сообщенное ему мной по возвращении из поездки на фронт отнесено им на счет моего "острого пессимизма" и "паничности".
Дай Бог, чтобы все они были правы, а я оказался старым дураком, пессимистом и выжившим из ума паником, ничего не понимающим в военном деле и в оценке обстановки, событий и лиц.
Ужасно то, что непонятный для многих скрытый язык фронтовых донесений говорит мне слишком много скверного; откинув шумиху трескучих фраз о тяжелых потерях красных, об истреблении целых полков и т. п., я вижу, что артиллерия красных уходит во время; что тех мелких трофеев, которые неизбежны при истреблении целых частей, нет; что те полки, которые сегодня показаны в реляции уничтоженными, через несколько дней сами атакуют и заставляют нас отступать; для меня нет сомнения, что половина этих реляций и три четверти содержания остальных сфабрикованы и притом малоискусными по этой части штабами. Какие то частичные успехи и кое-где есть, но они покупаются непомерно дорогой ценой выматывания последних сил; под ударами шпор наши войска напрягают последние усилия…
Где же конный корпус? ему давно пора проявить свое решительное значение.
Омские газеты полны победным пафосом; Сахаров объявлен спасителем отечества и героем; появилось даже в виде особого почета данное ему кем-то название "солдат-генерал"; что он солдафон в генеральской форме, это верно, но чтобы он был солдатом-генералом в высоком значении этого слова, — сие бесконечно далеко от истины.
Вся шпана, примазавшаяся к добровольческому движению, гордо машет руками и обещает двинуть на фронт целые рати; полились хвастливые речи о поголовном выходе на фронт целых разрядов населения.
А я, как противный, каркающий старый воронь, представляю себе, каким скользким и трусливо-подлым настроением все это сменится, если рассеется этот победный угар и над Омским болотом вновь поднимется призрак красного приближения.
Подняли большую шумиху с поголовной мобилизацией бывших пленных из Карпаторуссии; к этому делу примазался Иванов-Ринов, заявивший, что этим путем он получит пехоту в добавок к своему конному корпусу.
Бедных карпаторуссов стали хватать с помощью облав (И.-Р. по этой части дока) Благодаря этому, Омск остался без хлебопеков и ассенизаторов, так как миролюбивые и неприхотливые карпаторуссы специализировались по черному труду; узнав о принудительной мобилизации, они разбежались из Омска и в риновские сети попала только часть.
Озлобление среди них страшное; их собрали на станции Куломзино, рядом с бараками в которых помещаются семьи Ижевских рабочих; на днях у меня были старики Ижевцы и сообщили, что озлобленные карпаторуссы ругают их за верную службу своей родине и, не стесняясь, говорят, что им только бы попасть на фронт, а там они расправятся с теми, кто их туда погнал, а сами уйдут к красным; те же отправить их домой.
Сообщил это 3-му Ген.-Квару, прося обратить внимание, что это идет не из контрразведчичьих сфер, а сообщается стариками рабочими, неспособными на выдумку.
В результате новая глупость и новый вред: до сих пор у нас был добровольческий карпаторусский батальоне очень хорошего состава, очень добросовестно несший на себе тяжелые наряды и караулы. Теперь эта надежная и прочная горсточка растворена в насильно согнанных и нехотящих воевать людей. [300]
В газетах моря платных восторгов по поводу "изумительного по своему единодушию поголовного подъема героев подъяремной Карпатской Руси на спасение родного русского народа". Платные перья всегда были особо подлы, а в теперешней гнилой атмосфере они побили все старые рекорды.
Каждое заседание Комитета по делам печати дает мне возможность высказать свое негодование по адресу наших осведомителей и наемных писак. Сначала Крафтон на меня обижался, но за последнее время часто соглашается, что я прав и что органы осведомления совершенно не выполняют своего назначения.
5 Сентября.
Утром вызвали к Адмиралу, где уже были Н.Н. Головин и Дитерихс. Адмирал сообщил, что, выслушав все доклады и доводы, он остановился на решении включить в театр военных действий весь Омский военный округ, сделав его главным районом для новых формирований под руководством Главнокомандующего и избранных им лиц. Иркутский и Приамурский округа остаются в подчинении Верховному Правителю и в ведении Военного Министра; никакого стратегического резерва на Дальнем Востоке формироваться не будет, а потому вопрос о назначении Хрещатицкого отпадает.
Доложил Адмиралу, что вполне приветствую такое решение, долженствующее удовлетворись фронт и вполне естественное, ибо все равно Омску суждено стать прифронтовым городом.
Отвечая на просьбу Адмирала не уходить с должности до приискания мне заместителя, доложил, что заместителем мог бы быть вполне соответствующий посту Военного Министра генерал В.И. Сурин, по моему мнению несравненно более меня подходящий к этой должности; Адмирал ответил, что против кандидатуры В.И. Сурин почти весь Советь Министров; это меня удивило, т. к. члены Совета не могли не знать, как методично, ревностно и добросовестно работал В.И. Сурин и какие успешные, хотя и невидные, результаты дала его работа; если бы у нас было побольше таких людей и работников, как В.И. Сурин, то можно было быть спокойным за будущее.
Вечером в Совете Министров узнал от Сукина, что он, по поручению Адмирала, был у генерала Такаянаги, чтобы узнать правда ли, что японское правительство требует обязательного назначения инспектором формирований Дальнего Востока ген. Хрещатицкого, связывая с этим назначением вопрос об оказании нам дальнейшей помощи.
По словам Сукина, Такаянаги был донельзя удивлен этими вопросами и ответил, что ни о чем подобном они никогда и не думали и что они не считают себя в праве вмешиваться в такие дела.
Таким образом открылась вся провокаторская махинация превосходительного спиртовоза; очевидно, это и повлияло на утреннее решение Адмирала.
Но, тем не менее, Хрещатицкий остается в распоряжении Дитерихса и предназначается на должность инспектора формирований в Омском округе.
Спрашивается, сколько же мерзостей надо сделать, чтобы над вами поставили, наконец, крест!
Что прочное и здоровое может быть при таком порядке, при котором разоблачений, подобных сегодняшнему, оказывается недостаточно чтобы с позором и пропечатанием выгнать вон способного на такие поступки генерала.
Не без труда протащил через Советь Министров законопроекта об ассигновании Военному Министру десяти миллионов рублей на экстренные расходы по устройству дела воспитаниия детей военно-служащих. Уже осень и нет возможности проводить все мелкие статьи, разрешающие этот насущный вопрос обычным путем; поэтому я и просил Совет Министров доверить мне это дело и отпустить просимый аванс.
Пролез большинством только одного голоса и то после того, как резко крикнул, что гoлocyющиe не имеют права отказать в помощи детям тех, которые за нас и за Россию умерли и умирают.
Разве можно успешно работать при таком государственном механизме при котором приходится протаскивать через голосовальную машину такие [301] вопросы и рисковать остаться с носом, если более чем полудюжине министров вздумается голосовать против.
Тошно было слушать, как две бюрократических крысы от контроля и финансов вылезали из шкуры, чтобы как-нибудь провалить мой проект, доказывая ссылками на законы и протухшие циркуляры, что получающим усиленное жалованье не полагается выдавать пособий на воспитание детей.
С наслаждением отправил бы этих крыс на фронт, оклеив их этими циркулярами.
6 Сентября.
Капризное настроение Омска опять потемнело; присяжные оптимисты продолжают еще находиться под угаром "фронтовых побед, но тревожные нотки начинают проскальзывать уже даже у заправил Ставки; мелкие успехи есть, но разгрома красных не только нет, но они сами начали нас кое-где теснить; лучшие наши части уже израсходованы, резервы подходить к концу, а красные не желают даже начать отступление.
Спрашивал Ставку о причинах бездеятельности до сих пор конного корпуса; по секрету сообщили, что наступление начато не дожидаясь, не то что развертывания, а даже сбора частей конного корпуса; это так ужасно, что не хочется даже верить возможности столь чудовищной оплошности; ведь, ничто не требовало начать наступление в столько то часов такого то дня.
Отказываюсь понимать поведение Дитерихса; сам Адмирал, конечно, тут не причем. Как мог допустить это Андогский, который, по званию профессора военной Академии, обязан понимать, что значить подготовка операции и удачное для нее развертывание.
В Ставке сознаются, что сбор казаков шел очень медленно; угар станичных постановлений навеянных Риновскими ситцами, подарками и пособиями рассеялся, как только пришлось выходить на службу; но за то вылезли во всей будничной остроте жалость потерять хороший урожай, боязнь за семьи, страх за жизнь и пр. и пр.
Некоторые казачьи части сели в вагоны, забрав с собой жен и обильные запасы водки; по пути казачьего движения идет разгром наших продовольственных магазинов. Иванов-Ринов очень много шумел о том, что у него будет автономное и Демократическое снабжение, но, когда дело дошло до реального снабжения продовольствием и фуражем, то оказалось, что, кроме пустопорожнего названия, у нашего наполеонистого Держиморды ничего не имеется. Скверно то, что все это свалилось на нас неожиданно; все берется по казачьей ухватке в двойной и тройной запас; забираются склады и вагоны, приготовленные для армии и для пополнения магазинов; интендант ходит, как очумелый, но я приказал все давать и все разрешать, дабы хоть чем-нибудь не помешать быстрейшему сбору казаков.
Офицеры из контрразведки говорят, что в некоторых станицах идут секретные совещания о том, что не следовало отпускать строевых казаков на службу, так как все равно красные придут, а тогда будет трудно с ними сговориться; не думаю, что это измышлено, так как очень подходит к казачьей психологии и специально сибирской расчетливости, чуждой идейного сентиментализма.
Потеря нами восточного Приуралья и Троицко-Орского района лишила нас огромных хлебных и фуражных заготовок и подвесила все довольствие армий на запасы Средней Сибири. Все требования, предъявляемые в течение двух месяцев к Министерству Продовольствия о равномерном распределении запасов по всем магазинам и о доведении до нормы магазинов Средней и Восточной Сибири, остались неудовлетворенными. Каждую неделю, получая ведомости пополнения магазинов, писал Неклютину бумаги сначала вежливые, потом резкие, потом угрожающие и требовал исполнения наших нарядов, но все безрезультатно. Говорил с Неклютиным и его помощниками, получал кучи уверений и обещаний, подкисленныя ссылками на трудность положения, вызываемую потерей огромных запасов на фронте и тяжелыми условиями транспорта, смятого стихийной эвакуацией. С точки зрения законной отговорки они [302] на половину правы, но с точки зрения способности подняться до высоты создавшегося трудного положения — их нельзя оправдать.
Сумело же министерство путей сообщения справиться с еще более тяжелыми и экстренными задачами; сумели же и некоторые более энергичные уполномоченные продовольственного министерства сделать то же самое; там же, где сидят уполномоченными разные дельцы и юнцы (говорят, что среди них есть юноша, несколько лет тому назад кончивший лицей), то там дело совсем хромает. Особенно непонятно плохое заполнение магазинов Иркутска, Забайкалья и Дальнего Востока, где и транспорт легче, и запасов сколько угодно (даже с поправкой на разные семенизации).
Не мало затруднений в деле заготовки снабжений чинят нам милые наши интервенты, любящее плотно и хорошо покушать; сейчас они навалились на ограниченные запасы Средней Сибири и изрядно их подсасывают; конкурировать с ними мы не можем, ибо они выменивают необходимое им довольствие у населения на разные товары и этим привлекают к себе весь сбыт. Очень много жалоб на безобразия и насилия чинимые польскими войсками в районе Ново-Николаевска; эти не стесняются грабить, производить насильственные фуражировки, расплачиваться по ничтожным ценам и захватывать наши заготовки, эшелоны и баржи с грузами.
На наши жалобы, обращенные к Жанену, не получаем даже ответа; польское хозяйничанье особенно для нас обидно; чехам мы все же обязаны и часть их дралась вместе с нами за общее дело; польские же войска создались у нас за спиной из бывших пленных и наших поляков, взявших с России все, что было возможно, а теперь заделавшихся польскими подданными и укрывшихся от всяких мобилизаций и военных неприятностей в рядах польских частей.
Очень много нареканий на безобразия, учиняемые весьма экзотическими морскими командами ручной флотилии; они разрушили нам весь план Тюменской эвакуации, забрав приготовленные для нее пароходы; теперь они плывут по Оби, возмущая своим безобразиями местное население и забирая разные запасы.
Очень тяжело положение с эвакуацией, так как потеря западных каменноугольных районов вызвала необходимость подавать уголь с востока с Черемховских копей и притом в таком размере, чтобы образовать теперь зимние запасы и обеспечить себя от того тяжелого угольного голода, который был так остр в прошлую зиму.
Но молодецкое М. П. С. находится в опытных руках и личный состав его работает выше всякой похвалы, успешно преодолевая все эти трудности.
7 Сентября.
Маленький, но характерный фактик из нашей будничной жизни; послал проверить, как идут работы, производимые министерством народного просвещения на данные ему мной 12 миллионов рублей, по постройке бараков; скоро осень и бараки должны были быть готовы; тогда мы могли бы освободить занимаемые нами помещения учебных заведений и дать детям возможность учиться.
На самом же деле оказалось, что в двух местах привезли несколько сот бревен и, свалив их в штабеля, мирно почили; только в Атаманской гимназии произвели кое-какие работы, да и те оказались надворными постройками и службами для директора гимназии.
Теперь для меня ясно, что все завывания на тему о том, что военное ведомство захватило все учебные помещения и не дает детям учиться, были обычным препровождением времени российской интеллигенцией, смерть как любящей ругать начальство и валить на него ответственность за то, в чем сама наполовину виновата.
Я хотел узнать научилась ли чему-нибудь эта публика; я дал им все средства для постройки помещений — деньги, материалы и вагоны; оставалось только побеспокоиться и исполнить. Своим предложением я поставил их в пиковое положение, ибо лишал их возможности продолжать ничего не делать, получать содержание и натравливать на нас общественное мнение, разливая потоки гражданской скорби и демократического красноречия и облекаясь в ризы обиженных педагогов и заступников за детей. [303]
Но народ до того теперь обнаглел и опустился, что они смущались недолго; поругали меня, вероятно, за неприятное для них предложение и решили ничего не делать на основании ста и одной причины, мешающей исполнению. Они и интеллигенты, и педагоги, и демократы, и обличители, и заступники, но они не так глупы, чтобы стараться строить те здания, которые лишат их продолжения ничегонеделания и восстановят учебную жизнь.
Во избежание отговорок приказал собрать справки о наличии в городе материалов и рабочих; того и другого оказалось в десятерной потребности сравнительно с тем, что надо было для таких построек; не было гвоздей, железа и стекла, но все это было разрешено получить из инженерных складов.
Все справки передал министру народного просвещения, сказав коротко, что все следовало бы предать самой широкой гласности, как яркое доказательство нашей лени и недобросовестности.
Другая картинка, на этот раз из деятельности нашего городского самоуправления. Еще в конце июля, делая распоряжения военным округам о самой энергичной и срочной заготовке запасов топлива на зиму, чтобы не повторился дровяной голод прошлой зимы, я подумал и об Омске и приказал запросить городскую управу, обеспечен ли город запасами топлива и в каком положении городские заготовки. Получил ответ, что не заготовлено и четверти необходимого запаса, опять таки на основании ста одной причины, и в том числе призыва на службу какого-то прапорщика, сугубого специалиста по этому делу.
Приказал своим управлениям помочь всеми способами для устранения указанных городом причин, дал им наряды вагонов и барж, выхлопотал наряд на работы пленных, но одновременно рекомендовал пошевелить и омских лежебоков обывателей, собрать из них рабочие команды и послать на некоторое время на места лесных заготовок. В отношении прапорщика специалиста нарушил свои убеждения и приказал зачислить его на одну из незанятых штатных должностей обер-офицеров для поручений, с откомандированием на место заготовок.
На днях приказал узнать, как идут эти заготовки: оказалось— самым неудовлетворительным образом; часть причин задержки весьма уважительна, но надо было об этом во время заявить, а в случае чего — поднять гвалт; ведь, недопустимо, чтобы опять повторилось то катастрофическое положение с топливом, которое разразилось над Омском в прошлом году; недопустимо тем более, что фронт приблизился к тылу и Омску, быть может, придется зимой принять в себя все армейские тылы.
При таком халате трудно надеяться на успех реконструкции. Всем не хочется беспокоиться; мой проект о снабжении населения Омска предметами первой необходимости скончался в какой-то комиссии; мои предложения городу построить на половинных издержках дешевые хлебопекарни и бани для совместного пользования войсками и населением остались, как говорится, "без последствий".
Что можно сделать, когда большинство у нас максималисты по части благ и прав и сугубые меньшевики по всему, что касается обязанностей, работы и излишнего служебного беспокойства. По внешности — что-то делается и как будто бы даже усердно; по внутреннему же содержанию — все сводится к исполнению опостылой поденщины, осточертевших номеров..
Испорченный "завоеваниями революции", — главное из которых нравственное разложение, — наш скрипучей и расхлябанный по всем частям механизм управления все более и более засоряется своего рода мочекислыми отложениями и нет в нашем распоряжении такого уродонала, который способен был бы рассосать эти гибельные отбросы больного организма.
Таким уродоналом может быть только нравственный подъем; никакие кары, никакая аракчеевщина и семеновщина от этого исцелить не могут, ибо болезнью этой больны и сами поклонники расстрелов и самой сугубой аракчеевщины.
На возможность такого подъема нет и сотой доли шанса; относительно, да и то под большим сомнением, могло помочь применение большевистской системы понукания [304] и принуждения, но для этого у нас нет комиссарской непреклонности и безудержной решительности.
Министерство Снабжений грозить своей нераспорядительностью оставить нас без должного количества теплой одежды. Этот вопрос беспокоил меня еще во время Екатеринбургской поездки и я просил Министерство воспользоваться съездом чтобы все распорядить; тогда же предупреждал о возможной ненадежности Уральского положения и о желательности налечь на Тюменские и Монгольские заготовки.
Все это было обещано. Затем просил, чтобы вся теплая одежда была сдав в склады так, чтобы к концу Августа последний полушубок и последняя пара валенок были в распоряжении Главного Интенданта. И это было заверено и обещано.
В первых числах Августа поехал в Министерство и просил дать мне все сведения о ходе заготовок; сведения дали довольно утешительные по ходу заготовок и совсем скверные по части сдачи.
Опять и Неклютин и Прозоров заверили, что понимают мою тревогу и напрягают весь аппарат для исполнения наших нарядов.
Прошел месяц — с постоянными запросами и напоминаниями Интендантства; сегодняшняя ведомость показывает, что обещания Министерства не выполнены и на половину; самое же скверное это то, что заготовка теплого белья в Харбине и Китае страшно затянулась, потому де, что Министерство Финансов задержало отпуск валюты необходимой для выдачи задатков и расплаты.
Выразил Прозорову недоумение, почему же об этом не было нам сообщено и не было доложено Адмиралу и Совету Министров. Снабжение армии теплой одеждой — это вопрос первостепеннейшей важности и я уверен, что и Адмирал, и совет Министров нашли бы средства для удовлетворения срочных потребностей Министерства Снабжений.
Выразил недоумение, что об этом ничего не было сказано во время происходивших у нас совместных совещаний по снабжению, и что, вместо правды, мне доставлялись дутые ведомости.
Чтобы выправить положение, приказал, чтобы готовые партии теплой одежды отправлялись из Владивостока и Харбина с прицепкой по 2 вагона к каждому экспрессу и пассажирскому поезду.
Новое подтверждение невозможности разделения снабжений между двумя ведомствами, из которых одно заготовляет и ни за что не отвечает, а другое довольствует войска чужими заготовками и несет на себе всю фактическую и нравственную ответственность перед войсками.
Адмирал, которому я жаловался на очевидное нежелание Совета Министров рассмотреть, внесенный еще В.И. Суриным, доклад о восстановлении единства заготовки и распределения, просил обождать, пока выправится общее положение, т. к. он считает, что сейчас не до коренных реформ.
Последнее верно, но надо тогда подтянуть Министерство Снабжений и заставить его тоже беспокоиться.
8 Сентября.
Сбитый с позиций и уличенный во лжи Хрещатицкий ушел в подпольную или, лучше сказать, в вагонную агитацию; идет оживленная работа, чтобы меня свалить; сегодня мне передали разговоры всей этой почтенной компании, что она грозит отбыть в Забайкалье, соединиться с Семеновым, отделить Дальний Восток от Сибири и тогда "показать Омску и собравшимся, там большевиствующим генералам".
Состоящая при X. женская особа очень надеется на значение по этой части ее дружбы с Машкой Шарабан.
Такие серьезные противники не по плечу такому бедному, большевиствующему генералу, как я.
Не сомневаюсь, что две честолюбивые и корыстолюбивые бабы, помыкающие прилипшими к ним превосходительными мужиками, способны наделать не мало подлых гадостей. [305]
Вообще все сведения из Читы показывают, что все надежды на эволюцию Семеновщины надо признать лопнувшими; настроение против Омска там самое озлобленное, и с ним считаются только, как с дойной коровой.
9 Сентября.
Осведомление всячески раздувает мелкие успехи, одержанные кое-где на фронте. Спросил в Ставке, зачем вводят в заблуждение и население, и весь тыл; ответили, что этим надеются поднять добровольческое движение и этим разрешить уже остро надвинувшийся вопрос, чем пополнять быстро редеющие ряды наших боевых частей.
Сознание о неимении пополнений еще более усугубляет великую вину Дитерихса и Андогскаго, подвинувших Адмирала на настоящее наступление. Ведь и Главковосток и оперативный Генквар были обязаны до мелочей оценить все наши средства и учесть, располагаем ли мы всеми средствами для исполнения и развития предпринимаемой операции; бывший генерал-квартирмейстер фронта и настоящий профессор академии обязаны были знать, что обеспечение пополнениями составляет вопрос наипервостепеннейшей важности.
Надо быть слепым оптимистом или безнадежным дураком, чтобы варить в возможность серьезного значения добровольческого движения и возможности базировать на этом пополнение армии.
Голицын и примазавшиеся к нему господа, не краснея (это качество ими давно и безнадежно потеряно), докладывают Адмиралу, что они выставят очень скоро до 30 тысяч добровольцев. Трудно понять, как можно дойти до таких нравственных мозолей, чтобы докладывать такую заведомую ложь, верить которой они при всей своей тупости все же не могут; они знают, что, несмотря на все материальные заманки, их шумиха провалилась; у них есть донесения о том, что в больших городах тыла число добровольцев определилось в несколько десятков человек, а в каком то городе записался один человек.
Они знают, что контингент годного в войска населения исчерпан призывами и наборами, а то, что осталось в деревнях, ушло в шайки Лубкова, Щетинкина и прочих лесных главарей и громит наши тылы.
Они не могут не понимать, что нагло лгут ослепленному и плененному Адмиралу и подают ему такие надежды, которые никогда не будут осуществлены. Все это делается ради честолюбия и самоустройства; трудно подыскать даже эпитет для оценки деятельности этих мерзавцев.
Очередная шумиха — это дружины креста и полумесяца; провалившись на первом этапе своей добровольческой авантюры, ее создатели, при помощи услужливого осведомления, стали грохотать, что весь путь добровольчества это религия и защита ее от большевиков; по сему зазывание, уговаривание и вербовку надо производить в церквах, с надлежащим подогревом и пр. и пр. Одновременно пущен и такой осведомительный эффект, что чуть ли не все мусульмане Сибири решили идти в добровольцы, ибо Коран осуждает большевизм.
Пока что эта шумиха собрала около 200 человек добровольцев; они расположены около здания, занятого военным министерством; большинство из них производит очень благоприятное впечатление; видно, что пришли по убеждению; если бы таких были десятки тысяч, то песня красных была бы спета; все горе в том, что это все, что могла дать ближайшая к Омску Сибирь; больше таких уже нет и не будет.
Моему пессимизму не дано понимать, каким образом можно хоть на минуту поверить возможности минутным подъемом дряблого и трусливого настроения нашего массового шкурника-обывателя двинуть его на подвиг, на лишения и даже на смерть.
Ведь все то, что именуется душевным подъемом населения, связано исключительно с благоприятными сведениями с фронта. Но разве это душевный подъем? это радость трусливенького поганыша, радующегося тому, что кто-то отдаляет от него все жупелы красного нашествия, прогоняет все связанные с этим грозные призраки и дает возможность продолжать свое спокойное существование с идеалами на манер навозного жука. [306]
Наш трусливый обыватель будет петь молебны, будет захлебываться от радости по поводу побед; со слюной будет смаковать все подробности разных спасительных для него одолений; он будет выносить потрясающие резолюции и храбро, шумно требовать решительного наступления; кое-кто с дрожью вожделения, но оглядываясь, чтобы не услыхало что-нибудь подозрительное на красноту, будет заглазно уничтожать красные полки и расстреливать комиссаров, зловещие тени которых портят его буржуазный сон.
Но в то же время он не дает ни гроша на нужды армии и государства; он облазит все пороги и пойдет на всякую гадость, чтобы спасти себя и своих близких от грязной неприятности попасть на фронт или подвергнуться каким-нибудь лишениям; он бесконечно далек от мысли положить свой живот за какое-то отечество и считает, что это обязаны делать все, кроме него самого и его детей; зато он считает непреложным, что отечество обязано охранять его живот, все его преимущества и оберегать от красных покушений его капиталы и бебехи; он делается весьма злым и крикливым, если считает, что отечество не достаточно надежно его охраняет и готов тогда насадить ежей за пазухи всем, кого считает в том виновным.
Но если, чего Боже упаси, ничто не выручит и на обывателя все же навалится красная напасть, то он сожмется, тоже покраснеет и будет стараться потрафлять на нового повелителя, молясь всем угодникам об его гибели, но не даст на это ни одного гроша, не сделает ни одного опасного жеста.
Про конный корпус ничего не слышно; в Ставке говорят, что его готовности и сосредоточению очень повредило одновременное формирование Степной армейской группы Лебедева; разбросались и оба формирования вышли недоделанными и запоздали.
Из сводки видно, что потрепанные нашей третьей армией правофланговые части красных успели уйти от окружения и что красный фронт выправился. Это очень печально, так как сводит наше наступление к необходимости наносить лобовые удары, самые тяжелые по приносимым ими потерям и для нанесения и развития которых у нас не хватит средств.
Настоящей момент для нанесения удара конным корпусом уже упущен, ибо, если бы Иванов-Ринов вышел в тылы красного правого фланга в то время, когда фронт красных был разбит наступлением третьей армии, то результаты могли быть потрясающими и отозвались бы на исходе всей кампании 1919 года.
Но и сейчас решительный выход конного корпуса к Кургану и к тылу красных по линии Тобола способен привести к полному разгрому красных.
Ездил на работы по постройке бараков — казарм для образцовой бригады – , и видел яркий примерь того, что при желании работать и при энергии можно и при настоящей обстановке получать очень хорошие результаты. Работы начаты два месяца тому назад, а сейчас уже готовы несколько десятков огромных бараков, кухонь, столовых и офицерских квартир и заканчиваются водопроводы, электрическое освещение, обозные сараи и конюшни. Ведет работы рекомендованный мне генералом Думбадзе гражданский инженер Трофимов, который, принимая на себя эту задачу заявил, что он ее выполнит при условии оказания ему полного доверия и ослабления разных контрольных и кассовых крючков. Я пошел на этот риск, и сегодня был очень обрадован полученными результатами. Характерно то, что стоимость постройки с квадрата оказалась втрое дешевле, чем на работах других учреждений.
10 Сентября.
Ставка оповещает, что успех наступления развивается и что в последних боях наши части прорвались до красных штабов и батарей; мой пессимизм просил сообщить о числе взятых орудий и получил ответ, что "они подсчитываются".
Для меня это плохое предзнаменование, ибо по опыту большой войны знаю, что значит это темное выражение; оно особенно подозрительно теперь, так как, по сведениям с фронта, красные очень бедны артиллерией, так что долго считать не приходится.
С нетерпением жду появления на сцене конного корпуса и прошу тени всех великих кавалеристов осенить своим благословением все действия Иванова-Ринова. [307]
На нем зиждутся все судьбы Сибири. Его успех — это полное выпрямление почти безнадежного направления; это 7—8 месяцев передышки и возможности решительно перевернуть весь курс нашего военного управления и нашего государственного строительства. По этой части все мои надежды обращены на Головина; мне кажется, что это настоящий человек для того, чтобы благотворно влиять на Адмирала и разумно его направлять; я убедился, что Адмирал его слушается, ему доверяет и очень считается с его мнением.
Из беседы с Н.Н. Головиным я убедился, что он понимает отлично всю нашу обстановку и что он сумеет очень тактично, но достаточно крепко приняться за лечение наших болезней и за устранение недостатков.
В деле государственного строительства необходима немедленная смена всего состава Совета Министров (кроме Устругова и Краснова) и удаление на покой государственной рухляди и какого-то председательского недоразумения — Вологодского.
Нужен открытый и резкий разрыв со всем, что желает идти путем черной реакции и повторения смертельных ошибок прошлого; надо, чтобы правые разумно полевели, а левые отказались от своих утопий и подкопов и стали на деловую почву; тогда станет возможной средняя дорожка совместной работы по воссозданию опрокинутых и разрушенных оснований государственной и общественной жизни на новых, здоровых, приемлемых для народа и выгодных народу началах. Тут нечего бояться даже чисто народной совдепии, ибо она совершенно не схожа с комиссарской совдепией и не выходит за границу широкого местного хозяйственно-административного самоуправления.
К государственной работе должны быть привлечены все деловые и честные люди, без различия партий, но с обязательством временно забыть партийные шоры и исполнять общую государственную программу. Для тех, кто действительно хочет спасти Россию, — и это не одни только красивые фразы, — должны померкнуть маленькие партийные спичечки, за которые так крепко держатся революционные изуверы и их подголоски.
Третий день чувствую себя отчаянно плохо; внутри какие-то грызущие боли; все это ухудшает и без того скверное настроение.
Весь вечер пропал даром в бессмысленном заседании Комитета Экономической Политики, где пережевывались "общие принципы реквизиции".
Удивительные мы люди: на фронте идет наступление, долженствующее решить судьбу Сибирского белого движения и всей России; тыл разваливается и пылает восстаниями, а в это время 12 министров и их товарищи убивают три с лишним часа на обсуждение вопросов самой отвлеченной теории.
Я рекомендовал использовать прямо положение о реквизициях, вышедшее во время большой войны, но решили все же поговорить.
Я и морской министр попробовали пропустить два заседания этого комитета, но получили затем письма от председателя с указанием, что наше отсутствие замечено и впредь просят быть аккуратнее.
Такие заседания напоминают мне дискуссии о спасении души в вагоне, который летит кувырком с многосаженной насыпи, причем пассажиры уже не знают, где у них верх, а где низ, где крыша, а где пол.
11 Сентября.
Штаб Приамурского военного Округа прислал заключение Военного Прокурора о действиях хабаровского разбойника атамана или, как он назван в прокурорском заключении мещанина Ивана Калмыкова. Заключение составлено на основании документов и свидетельских показаний; написано оно обычным для таких заключений кратким языком, причем одно изложение учиненных Калмыковым преступлений занимает около 20 страниц.
Я давно добивался этого документа, чтобы дать Адмиралу оружие для начала борьбы с атаманами; сейчас все это запоздало, ибо хозяевами положения являются казаки и их конференция, определенно поддерживающая дальневосточных атаманов.
Доложил заключение Адмиралу, дал прочесть Н.Н. Головину и послал помощнику военного министра по казачьей части для сообщения казачьей конференции; вечером [308] мне сообщили частным образом, что, по мнению казачьих лидеров, делу надлежит не давать никакого хода, так как нельзя дискредитировать Калмыкова ввиду его "государственных заслуг". При этом сказано, что такое решение будет поддержано конференцией и будет окончательным, так как, ввиду автономии казаков и выборного звания атамана, никто не может привлечь Калмыкова к ответственности.
Поручил Главному Военному Прокурору составить доклад Верховному Правителю с доказательством нелепости такого мнения и с изложением мнения о необходимости приказать командующему войсками Пр. В. Округа немедленно дать делу законный ход.
Десятки страниц этого заключения дают яркую картину преступного разгула наших белых большевиков, — сухое, но наполненное ужасом и кровью перечисление злодеяний и гнусностей, совершенных хабаровским исчадием "младшим братом" (он себя так всегда именовал) читинского атамана.
Было бы очень хорошо послать этот документ в Японию для непосредственного доклада Императору; думаю, что тогда не поздоровилось бы тем японским генералам, которые добились посылки хабаровскому убийце и разбойнику приветственной телеграммы от имени Наследника японского престола.
Эти генералы не могли не знать, что такое Калмыков, и этот поступок является чрезвычайно характерным для всей японской политики по отношению к нашему правительству. Ясно, что им нужен наш развал и наше разъединение, ибо иначе нельзя объяснить ту решительность, с которой они поддерживают читинского и хабаровского разбойников.
Неглубокая и неумная это политика, даже с точки зрения существенных и интимных интересов Японии. Возрожденная Россия не может быть опасна для Японии; она может быть ей только полезна, особенно в будущем, как могучий противовес и союзник в неизбежном соперничестве Японии и Китая.
Восточная Сибирь нужна японцам для получения концессий и для отхожих промыслов; здравый смысл подсказывает, что и то, и другое может быть достигнуто только при наличии у нас твердой власти и порядка т. е. путем решительной поддержки существующего Правительства и уничтожения всякой атаманщины.
Политика divide et impera, проводимая японцами в Китае, уже достаточно им напортила и, обогатив многих политических дельцов и коммерсантов, ничего не дала самой Японии. По-видимому, то же идет и сейчас. На Семенова ухлопаны немалые японские капиталы в надежде вернуть их вдесятеро. Думаю, что японские игроки ставят не на ту лошадь. Трудно проникнуть в сокровенные тайны японской государственной политики, но, если только Семенов поддерживается с согласия правительства, то такая политика вполне заслуживает того, чтобы назвать ее глупой и очень смахивающей на жульничество.
Получил первую правдивую сводку осведомительного отдела, встряхнутого назначением начальником отдела полковника Сальникова; в сводке очень рельефно и правдиво изложено действительное настроение войск и приведено много кричащих фактов, как из жизни армии, так и из жизни населения и тыла. Сведения эти получены путем посылки всюду особо избранных агентов, заглянувших в саму душу войск и населения. Красной нитью проходит, что те части в большем порядке, где офицеры лучше, честнее и преданнее долгу; там и солдатское настроение вполне здоровое, благожелательное и чуждое каких-либо потрясений; и это добыто не распустой и ослаблением требований службы; наоборот, в таких частях сохранилась и дисциплина, и порядок, ведутся занятия. Да иначе и быть не может.
Обнаружился, наконец, конный корпус Иванова-Ринова имевший крупный успех и разгромивший красную бригаду, подходившую с юго-запада на усиление красного правого фланга. Сейчас И.-Р. становится близок к исторической славе; трудно представить себе более благоприятного для конной массы положения чем то, в котором он теперь находится. У него 7? тысяч шашек на свежих конях; большинство [309] личного состава старые, опытные казаки, уже бывшие на войне; его корпус находится на обнаженном фланге красных войск, уже совершенно расшатанном двухнедельными боями и нанесенными ему ударами; корпусу открыт весь, лежащий перед ним, тыл красной армии, на фронт которой навалились наши войска; местность ровная, идеальная для действий конных масс и богатая местными средствами.
Омск ликует. Мне совестно за мой пессимизм. Всем сердцем желаю, чтобы Господь благословил дальнейшими успехами действия конного корпуса; ведь, от этого зависит судьба России на долгие годы.
12 Сентября.
Положение на фронте не разрешается; конница как то замялась; по вчерашней сводке ей следовало быть уже у Кургана и громить красные тылы, а об этом нет донесений. Дитерихс говорит, что красные дерутся очень упорно и все время переходят в контратаки; особенно напирают на армию Пепеляева, который даже просил разрешения начать отходить, но Дитерихс ему отказал.
Я не верю в упорность боев в том смысле, как мы привыкли понимать; несомненно только, что красные превосходят нас упорством командования, маневренностью и наличием в тылу комиссарских пулеметов, сдерживающих у мобилизованных наклонность к отходу и к оставлению поля сражения. Все это делает красных менее чувствительными к обходам и прорывам и придает их фронту известную стойкость, которую грим наших реляций называет упорным сопротивлением, упорством боя.
Южная армия разрезана пополам и перестала существовать, как организованное воинское соединение. Гибель этой армии надо поставить полностью на счет безграмотной стратегии и честолюбия Лебедева и Ко. Они задержали своевременный отход этой армии ради обеспечения своей Челябинской авантюры; они игнорировали совершенно ее тяжелое положение по части снабжений, ибо у ней нет железной дороги, колесных транспортов и ее обозы из старых обывательских подвод уже весной были в отчаянном состоянии (наряды повозок казенного образца, данные этой армии из заготовок Екатеринбургского района частью не были выпущены Гайдой, частью были перехвачены тылами Западной армии).
Когда обнаружилась невозможность удержать за собой Челябинский район, то наши стратеги взвалили на эту несчастную армию задачу прикрывать пути на Туркестан и Ташкентскую железную дорогу, вместо того, чтобы разрешить Белову идти на соединение с Уральцами, что спасло бы армию и очень усилило бы уральцев; снабжение можно было организовать через Гурьев и Каспийское море.
Теперь положение уральцев отчаянное, так как они предоставлены самим себе. Все это ягодки нелепого выбора северного направления для весеннего наступления наших армий; горькая чаша, испитая нами, в возмездие за неграмотность тех, в руки которых попало высшее руководство белыми вооруженными силами Сибири.
Вечером длинное заседание Совета Министров; Сукин сделал доклад о конфликте возникшем между Америкой и Японией по Сибирскому вопросу, и сообщил содержание Американской ноты, в коей от Японии требуется единство действий и ей делаются упреки в двойственной и эгоистической политике.
Сукин подчеркнул, что Американская нота указывает на обязанность всех союзников вознаградить Россию за ее потери во время великой войны и заявляет о готовности Америки оказать России всякую помощь.
Затем Сукин доложил, что по полученным из Владивостока сведениям, там сосредоточились представители эсеров, подготовляющие переворот и свержение Омской власти, после чего предположено собрать Земский Собор; известно, что представители Англии и Америки уже уведомили свои Правительства об ожидаемых вскоре событиях и о том, что по их мнению дни реакционного Омского Правительства уже сочтены, причем власть перейдет в руки нового, чисто народного Правительства, которое будет Всесибирским и немедленно созовет Сибирское Учредительное Собрание и Земско-Городской Собор. [310]
Руководителем переворота выступит сидящий во Владивостоке Гайда, обещавший эсерам активную помощь чехов во Владивостоке и Иркутске и полное содействие главного чешского комиссара доктора Гирса.
Дело считается настолько верным, что заместитель высокого комиссара Великобритании сэра Эллиота О’Рейли виделся с представителями вновь конструируемой власти и обсуждал с ними детали по поводу созыва Собора и создания Сибирского Парламента.
Товарищ Министра Вн. Дел подтвердил правильность этих сведений; руководство переворотом принимает на себя Гайда, желающий отомстить Адмиралу за свою отставку. При проезде через Иркутск Гайда вел длительные переговоры с тамошними земцами и эсерами и тогда уже предлагал им устроить переворот и свергнуть Адмирала с его правительством, но Иркутяне отказались принимать в этом участие и Гайда уехал во Владивосток, где и продолжает все время работать над подготовкой переворота.
Как прав был я, когда советовал Адмиралу отправить Гайду за границу через Монголию и Китай; ведь и другие лица предупреждали Адмирала, что Гайда очень мстителен и всякая задержка его нахождения в Сибири очень опасна. Вот и доминдальничались!
Непонятно, однако, почему же уже в Иркутске не были приняты, шаги для ликвидации этого заговорщика; почему его пустили во Владивосток вместо того, чтобы заставить проехать через Чан Чунь. Было достаточно времени, чтобы снестись с Прагой и принять меры по обезврежению подпольной деятельности Гирса.
На последнем совещании заговорщиков решено начать с поднятая восстания Ново-Николаевске и Иркутске, причем они будут поддержаны чехами и польскими войсками, а затем произвести переворот во Владивостоке. Считают, что этого будет достаточно, чтобы задушить Омскую власть.
Данные о заговоре и о деятельности Гайды были заявлены генералу Жанену, который заявил, что за Владивостокских чехов он не ручается, а что касается Иркутска, то он послал генералу Сыровому телеграмму с подтверждением приказа президента Массарика, воспрещающего чехам вмешиваться в русские внутренние дела.
Одновременно с переворотом решено открыть во Владивостоке Земско-Городской Собор, члены которого уже намечены и частью уже выехали во Владивосток. Эсеровские главари движения усердно стараются привлечь к себе симпатии союзников, указывая, что все движение совершается по воле народа, восстающего против Колчака и реакционеров; особенно сильно обрабатывают они американцев и Владивостокское американское начальство, всегда враждебное по отношению к Омскому режиму.
Слепенькие эсерчики усердно работают на пользу Ленину со товарищи; они воображают, что, свалив Омск, они сделаются властью.
Трудно понять поведете союзников; они держат в Омске своих представителей и оказывают нам помощь; во всем, что касается необходимости изменить общий курс правительства, они молчат, как убитые, называя это невмешательством во внутренние дела. И в то же время во Владивостоке их представители имеют сношения с теми, которые собираются на днях сковырнуть этот самый Омск. По неволе начинаешь думать, не правы ли те скептики, которые уверяют, что всей Европе нужны расчленение и обессиление России, и что никто там и не думает желать, чтобы вновь на политическом горизонте появилась могущественная и реформированная Россия. С точки зрения чести и совести это чудовищно, но говорят, что в трезвой политике властвуют только эгоизм и расчет.
Я не могу защищать Омскую власть; ее деятельность за 10 месяцев ее существования принесла только вред и разруху; но всякий насильственный переворот будет сейчас только на руку большевикам, ибо эсеровское правительство, попав ко власти при такой обстановке, не удержится и десяти недель и будет слопано большевиками без всякого труда. [311]
Очевидно приближается время бурных потрясений. Только громовый успех на фронте может отсрочить нависшую уже катастрофу; судьба очередного часа России в руках Иванова-Ринова.
Союзники, очевидно, нас уже взвесили и начинают понемногу нас бросать; отъезды на восток Высоких Комиссаров очень знаменательны: очевидно, им следует оказаться не в Омске, если произойдут какие-нибудь события. Сведения о настроении чехов внушают серьезную тревогу.
В отношениях союзников все больше и больше прорезываются демократические симпатии, а мы — неизвестно только почему — считаемся на положении черных реакционеров (очевидно, вся грязь Читы, Хабаровска и атаманщины легла и на очень дряблый, бессистемный, болтающийся, но отнюдь не реакционный Омск).
Назвать Адмирала реакционером было бы подлостью; что касается состава Совета Министров, то при всем отрицательном отношении к результатам его деятельности, не могу назвать его даже относительно реакционным; огромное большинство министров настроены весьма прогрессивно, но, конечно, не по большевистски и левоэсеровски; они очень хотят, чтобы все недостатки прошлого были устранены, но, к сожалению, не умеют этого сделать и барахтаются в море нежизненных проектов, не своевременных, запоздалых, кургузых и половинчатых поправок. У Председателя нет никакого курса и государственный корабль беспомощно несется по бурному течению текущей жизни; поднимется опасная скала справа — мы мечемся к левому берегу; появится опасность слева — мы бросаемся вправо, но все это не в смысле убежденной реакции, а только в отношении применения средств.
Даже теперешний хозяин положения — казачья конференция, в составе большинства ее членов, не может быть названа реакционной, несмотря на то, что по казачьей солидарности она держит как бы руку Семенова; ее лидеры понимают, что полный возврат к старому невозможен и это определенно видно в их союзе с Гос. Эк. Совещанием и в принятой ими программе.
Никакой переворот положения не изменит; нужна крутая перемена в практической работе правительства, в его составе, в систематичности работы, в приближении к населению и его нуждам.
Поднял вопрос о необходимости немедленно начать эвакуацию чехов на Владивосток и дальше, а, если можно, то и на Чан Чунь и Дайрен для посадки там на срочно, не останавливаясь перед расходами, нанятые пароходы; мне ответили, что это недопустимо, так как имеются самые непреложные сведения о том, что чехи горят желанием оказать нам активную помощь и что уже посланы весьма надежные и компетентные среди чехов лица для того, чтобы выработать необходимое соглашение. Поистине здравый смысл нас совсем покинул.
Слушал рассказы офицеров Ставки о том, как М.К. Дитерихс почти что силой захватил тыловой поезд генерала Вержбицкого, и о тех запасах всякого добра и снабжения, которые там оказались, выслушал почти анекдотический по своей внешности и ужасный по своей правде и внутреннему значению рассказ о том, как во время описи контролем имущества этого поезда, находившийся при этом поезде священник, совершенно пьяненький, все время упрашивал комиссию прекратить опись: "подумайте только, сколько труда и работ положено на все это Его Превосходительством, а Вы все собираетесь разгромить"... так приставал к контролеру словоохотливый батюшка...
13 сентября.
Был в Ставке; оказалось, что там ничего не знают про Владивостокский заговор; очевидно, вся деятельность контрразведки ушла на выдумывание несуществующих заговоров, на сбор сплетен и на разную мелочь.
Вечером получил из Ставки очень неумело и, очевидно, задним числом и очевидно наспех сфабрикованное донесение по поводу Владивостокских сведений; очевидно, контрразведка пытается спасти лицо и показать свою осведомленность, но выполнила это так что белые нитки вылезли из всех швов. [312]
Харбин срочно донес, что получены достоверные, не внушающие ни малейшего сомнения сведения, что у Семенова, ездившего недавно в Мукден, состоялось соглашение с Чжан Изо-лином на тему о создании независимых Маньчжурии и Монголо-Бурятии с самодержавием Чжана в Маньчжурии и Григория I (по моему III, считая Отрепьева и Распутина) в Монголии.
Считают, что рождено это в японских головах и будет проведено под японским флагом.
Для Японии будет чрезвычайно выгодно иметь своих верных и многообязанных ставленников в столь важных военных и экономических районах Азиатского Материка; кроме того, это очень серьезное расчленение колоссального китайского дракона и большая гарантия от будущих китайских неприятностей.
Хорват доносит, что им получены сведения о намерении Семенова занять своими войсками китайскую жел. дорогу и что обнаружено сосредоточение его броневых поездов по направлению к станции Маньчжурия.
Мне думается, что это фабрикат Харбинской контрразведки, так как силы Семенова слишком слабы, чтобы справиться даже с китайскими войсками; японцы же никогда не рискнут на активное выступление против Китая, ибо это будет равно сильно открытому разрыву с Америкой.
В Ставке родили — и под большим секретом — новый проект устройства санитарной части на всей территории государства, но с выделением Дальнего Востока в самостоятельную единицу. Определенно ясно, что весь проект рожден для устройств" вновь заведшейся в Ставке песьей мухи, некоего доктора Краевского и для создания новой должности для начальника санитарной части Ставки доктора Сезеневского, мечтающего вернуться на Дальний Восток.
Доктор Краевский из числа песьих мух заграничного привоза и, кажется, очень пришелся по стати к родственным ему типам Омского болота.
Вообще, очень жаль, что Омск не имеет своего Гнедича, который нашел бы здесь богатейший материал для нескольких томов послереволюционного варианта "Песьих Мух".
14 Сентября.
Все утро провел в экстренном совещании Совета Министров, рассматривавшего срочный вопрос о преобразовании Гос. Экон. Совещания в законо-совещательный орган.
Очень характерно, что все наиболее капитальные и важные реформы мы начинаем в самые бурные минуты нашего существования и когда кризис или катастрофа надвинулись на нас вплотную или совсем нависли над нашими головами.
Когда же все спокойно и прочно, то о реформах забывается, и государственный аппарат занимается пережевыванием разной мелочи или пустяковым ремонтом старой завали.
Нужно, чтобы неумолимый ход событий хватил нас по башке, и тогда мы схватываемся, как оглашенные, и начинается кипучая, суматошливая работа, бестолковая крикливая толчея. Все это и рождает наши законодательные и административные выкидыши и недоноски.
Говорили в Совете много и горячо; слушал с грустным удивлением, ибо видел, что эти люди не способны разобраться в обстановке и найти верное и практически разумное решение.
Все соглашались, что необходимо в самом срочном порядке перейти на систему высшего управления с участием в работе Правительства законно выбранных представителей населения всей страны; но рядом были речи, в которых, как и раньше звучали нотки боязни, что собрание этих представителей окажется странным крокодилом, и, подобно Зевсу, скушает собственного родителя.
Я высказал, что в таких вопросах и в такое время неискренность и половинчатые решения недопустимы. Раз все согласны, что представительство необходимо, то нечего создавать разные страхи и останавливаться на полдороге. Нужно только сделать все, чтобы в новый орган попали настоящие, деловые представителя Сибирского [313] населения, а не наезжие оратели, как то бывало в Сибири при выборах в Государственную Думу и Учредительное Собрание.
Если это будут настоящие представители населения, которые нас слопают, то такова значит, историческая необходимость, от которой не уйти никакими предохранительными мерами; пусть лучше нас сменить такое совещание, а не заговорщики эсеры или комиссары-большевики.
Поздновато все это затеяно; все стены нашей храмины уже сгнили, фундаменты покосились, крыша трещит, а мы только что начинаем думать о ремонте и занимаемся дискуссиями на счет выбора тех или других демократических подпорок.
Поздновато настолько, что поднимаются сомнения в той реальной пользе, которую принести это дополнение правительственной власти, раз все остальное останется совсем или малоизмененным. Придаст ли оно власти авторитет, даст ли ей реальные силы управления, понуждения и воздействия?
Сейчас созыв такового совещания — это последняя ставка наличной власти на то, чтобы заставить население поварить в желание власти работать на его пользу; это последняя выжатая обстоятельствами и поздняя попытка сломать недоверие нашего подозрительного и изверившегося уже в посулы и обещания народа.
В вопросе о необходимости реформы разногласия в Совете не было, но в вопросе о компетенции совещания и его правах контролировать агентов власти голоса разделились поровну — новое подтверждение того, какой оригинальный у нас "объединенный кабинет".
Не могу понять, какие доводы побудили шесть министров голосовать против права запросов и права контроля; неужели они не понимают, что времена, когда можно было скрываться за разные ширмы, уже прошли. Никто не спорит, что эти права будут крайне неприятны для агентов власти, утяжелятъ их положение, отнимут у них много рабочего времени, но что же делать, когда все так властно этого требует. Надо считаться с тем, что власти никто не верит; надо жизнью и действительностью сломать недоверие; показать в открытую, всю свою работу, ее достоинства и недостатки — пусть оценят первые и помогут устранить вторые.
Умная власть должна желать и запросов и контроля; контроль помогает найти зло там, где сама власть его не досмотрит; запросы дают выход накопившейся любознательности, анализу, критике (даже и злобной) и желанию показать свое значение и свою прозорливость, т. е. тому, что свойственно всякому внове попавшему ко власти собранию.
Видел Адмирала; вид у него усталый и озабоченный; дела на фронте очень далеки от того, что ожидалось; резервы исчерпаны, а пополнений нет. Ставка гонит на фронт новобранцев, не пробывших и недели в резервных частях, не соображая, что это не усиление, а ослабление фронта.
Высказал Ставке, что невозможно посылать на фронт такие пополнения; ответили очень раздраженно и с подчеркиватем, что начальники резервных бригад другого мнения и считают пополнения годными для высылки на фронт; при этом все же добавили, что иных пополнений уже нет, а потому исполняют решительный приказ Дитерихса выслать все, что только имеется в тылу.
Вот к чему приводит начало операции на спех, без расчета и без поверки готовности всего, что обеспечивает ход, развитие и успех всякой большой военной операции.
Надежды на решительный успех конного корпуса сильно потускнели; есть слухи, что Иванов-Ринов не исполнил данных ему директив и что казаки увлеклись преследованием разбитой ими красной бригады и ушли куда-то в сторону. Если это верно, то наше дело совсем плохо.
15 Сентября.
Получил, подписанный Дитерихсом, приказ по Ставке о реформе санитарной части, причем в Военном Министерстве упразднено все Главное Военно-Санитарное Управление. [314]
Сделано это совершенно беззаконно, ибо Дитерихс не имеет права распоряжаться в Военном Министерстве, и, кроме того, все реформы по министерствам подлежат рассмотрению и одобрению Совета Министров; затем это сделано не только без моего ведома, но зная, что я определенно против и согласия не дам.
Кучка самоустроителей решила воспользоваться особой Омской обстановкой нахрапом провести выгодную для них, но вредную для дела реформу, они обманули Адмирала и добились его согласия, рассчитывая, что потом отсидятся за этим согласием от всех моих нападений. Главным начальником санитарной части назначен конечно, доктор Краевский; он явился сегодня в Главное Санитарное Управление, но я приказал его выгнать и его распоряжений, как незаконных, не исполнять.
Написал Дитерихсу и прошу остановить опубликование приказа, как явно незаконного, до тех пор, пока я не доложу всего Адмиралу.
Прислали на заключение доклад по поездке на Дальний Восток нынешнего инспектора добровольческих формирований генерала Голицына. Выгнанный с фронта он выклянчил себе служебную командировку во Владивосток и, вернувшись, представил Адмиралу доклад, в котором с развязностью Ивана Александровича Хлестакова и с неменьшим знанием дела разрешил и разрубил все главные вопросы и проблемы нашего дальневосточного положения.
Доклад попал мне под злую руку; прочитав его, написал на полях убедительную просьбу не обременять мое рабочее время чтением хлестаковщины, сочиненное превосходительным гастролером, слишком быстро выскочившим в генералы и не успевшим по дороге, за краткостью времени, ничему научиться.
Правитель канцелярии, ничтоже сумняшеся, сообщил эту резолюцию в Ставку и автору доклада.
Вечером был приглашен в Совет Верховного Правителя по поводу созыва Государственного Совещания. Адмирал открыл заседание очень горячей речью, в которой старался доказать несвоевременность такой реформы; очевидно, он был нафарширован кем-нибудь из ближайшего, советнического антуража.
Первым отвечал министр внутренних дел, высказавшийся самым решительным образом за созыв совещания и предоставление ему законодательных функций; все остальные члены совета по очереди высказали свое полное согласие с мнением Пепеляева и свое убеждение в неотложности этой меры.
Адмирал страшно смутился; было несомненно, что по чьему то докладу он ожидал совсем других речей.
После непродолжительного обмена мыслями, было решено возможно скорее собрать Государственное Совещание с законодательными функциями, и с преобладанием в нем представительства крестьян и казаков т.е. главной массы коренного и трудового населения Сибири.
16 Сентября.
Наступление выдохлось и замерло; кое-где продолжаются небольшие стычки и мы еще сохраняем свое положение; боюсь, что это продолжится не долго, тогда вымотанные в конец части покатятся вновь назад. Остановить их и поддержать будет уже нечем; честолюбивые игроки израсходовали все ресурсы, уложили все резервы; то, что начали Ледебев и Сахаров, докончили М.К. Дитерихс и Андогский. И, если грядущая катастрофа разразится и белое движение, начатое в Сибири полтора года тому назад, окончится полным крахом, то красные окажутся очень неблагодарными, если не поставят благодарственного памятника этим белым генералам и не наградят их заочно всеми красными наградами за деятельную помощь по сокрушению сибирских армий.
Иванов-Ринов получил от Адмирала Георгиевский Крест за первый успех своего корпуса, а затем почил на лаврах; по сведениям Ставки он не исполнил шести повторных приказов Дитерихса и Адмирала двинуться на Курган в тыл красных.
Свершилось то, чего боялся; последний наш козырь, попав в руки этого полицейского ничтожества и очевидного труса, пропал. После этого для нас уже нет выхода и весь вопрос в том, сумеем ли протянуть военные действия до зимы. [315]
Дитерихс отдал приказ по армиям с благодарностью за победы; стиль приказа напоминает рубленные фельетоны Дорошевича с добавкой выкриков и пустопорожних фраз. Приплетены, неизвестно для чего, и Магомет, и Будда, коим тоже воздается хвала; это nouveaute в стиле религиозного интернационала; недаром Голицын завел у себя мусульманские дружины и зеленые знамена с полумесяцем.
Адмирал наградил Сахарова Георгием 3-й степени; какое унижение для этой великой награды; какая профанация почетного белого креста.
Адмирал не понимает, что ему не следует раздавать Георгиевские кресты без рассмотрения Георгиевской Думой; ведь и Государь в последнее время избегал давать эту награду лично и требовал предварительного разбора представления в Думе.
На днях он дал Георгия 4-й степени так называемому морскому Министру к.-Адмиралу Смирнову за какой-то прорыв речной флотилии во время боев сибирской армии на р. Каме; знакомые с этим делом утверждают, что ни одна Дума не присудила бы за это дело Георгия.
17 Сентября.
До чего Омск способен на измышление разных сенсаций показывает ползающий сегодня по городу слух, что во Владивостоке произошел переворот и учреждено новое Правительство в составе Гайды, Хорвата и генерала Болдырева.
Включение в эту комбинацию фамилии Хорвата достаточно определенно гарантирует 100% ложности этого слуха, и тем не менее ему верят, волнуются и создают разные будущие вероятности. Очевидно, что чьи-то юркие уши подобрали обрывки разных разговоров, сводок и сведений и скомбинировали все это вместе.
Настаиваю, чтобы Ставка предоставила полчаса разговора по прямому проводу Омск Владивосток какому-либо органу осведомления для держания нас в курсе Владивостокских событий и ориентировки Владивостока о том, что делается в Омске; это лучший способ бороться с пропагандой и сплетней. Правда, что большая часть времени по прямому проводу разобрана союзниками, но все же есть возможность уделить полчаса на настоящее осведомление.
Объявлена грамота Верховного Правителя о созыве Государственного Совещания; редакция мне не понравилась, а стиль напоминает перевод с иностранного языка.
Очень жаль, что Адмирал поддался на решение Совета Министров и не возложил теперь же обязанности Государственного Совещания на выборный состав Государственно Экономического Совещания; это сразу претворило бы посулы и обещания в настоящее дело. Одновременно следовало бы воспользоваться случаем и отправить Совет Министров и Временное Совещание в Иркутск, подальше от всяких фронтовых случайностей.
На фронте мы выдохлись окончательно и не без труда отбиваем переход красных к активным действиям; сводка отмечает усиление красных частей; больно и противно читать в ведомостях сводки про такие красные части, которые во фронтовых реляциях показаны совершенно уничтоженными.
Иванов-Ринов отказался окончательно исполнить приказ Главнокомандующего о движении в тыл красных; здесь считают ошибкой, что Дитерихс не вызвал его к себе как бы для получения инструкций и не отдал приказа его заместителю; говорят, что дивизиями конного корпуса командуют молодцы, которые повели бы за собой свои части.
Иванов-Ринов крепко базируется на свое звание выборного атамана. В этом много скверного для настоящего и еще более опасного для будущего.
То положение, которое занял сейчас И.-Р. в Омске заставляет особенно желать чтобы Правительство уехало в какое-либо более безопасное от таких влияний место. Правительству надо быть подальше от разных честолюбий, особливо же военных и казачьих; омские перевороты достаточно это доказали.
18 Сентября.
Под чьим то влиянием и ничего мне не говоря, Адмирал не сдержал данных мне обещаний по моему докладу о невозможности ломать управление округами и дал согласие на проект М.К. Дитерихса и на назначение Хрещатицкого инспектором формирований на Дальний Восток. [316]
Я достаточно определенно высказал свои взгляды по этим вопросам и изложил свое мнение о вредоносности этих реформ и назначений; я получил заверение, что мои взгляды приняты во внимание и уважены, но это заверение продержалось всего лишь несколько дней.
При таком отношении ко мне, удостоенному быть ближайшим сотрудником Адмирала в управлении военным ведомством, я не желаю оставаться более в этой должности и ждать приискания мни заместителей.
Адмиралу следовало бы видеть, что в моих требованиях нет ничего личного, что я только защищаю интересы нашего общего дела, т. е. исполняю то, к чему обязывает мой долг и занимаемое положение.
Очевидно, Адмирал лишен способности понимать людей; неужели он думает, что со мной можно так обращаться и я буду все время терпеть. Неужели он не понимает насколько некорректен его поступок по отношению к тому, кого он столько раз просил не уходить с поста военного министра. Он облечен правом все отменить и все приказать, но его положение обязывает делать это открыто, а не исподтишка. Повторяется то же, что он сделал со Степановым.
Я понимаю, что его на это толкают; меня надо заставить уйти, ибо я мешаю многим, поэтому все и делается так, чтобы поставить меня в такое положение, чтобы я не мог оставаться. Неизвестно, для чего все это делается, так как гораздо проще было бы дать согласие на мою отставку, которую я так давно прошу.
Я вполне сознаю свою непригодность для службы в этой компании и прошу только одной льготы — разрешения доехать до Харбина в своем теперешнем вагоне, так как здоровье мое настолько скверно, что иначе мне будет очень тяжело ехать.
Утром я был у Адмирала и он ничего мне не сказал; поразило меня только то, что встретив меня в зале, он невероятно смутился, подошел к висящей у него к кабинете карте полярных экспедиций и несколько минут как то бесцельно водил по ней пальцем, ничего мне не говоря.
Передо мной у него был Хрещатицкий, с которым я встретился в передней; очевидно, он только что вырвал у Адмирала согласие и подпись устраивавшего его приказа. Адмирал наткнулся на меня совершенно неожиданно и, очевидно, почувствовал себя настолько виноватым, что это и вызвало последующую немую картину.
Послал доклад об увольнении, изложив невозможность занимать столь ответственный пост при том недоверии и пренебрежении, которое мне оказаны; то же самое донес и Председателю Совета Министров.
Сослуживцы упрекали меня, что я отказался от назначения Наштаверхом и Военным Министром, когда мне это было предложено.
Я не знал, правильно ли я тогда поступил, но сегодня узнал, что я был прав; к стилю Адмирала я не подхожу, и несомненно, что мое пребывание на вышеуказанных высоких должностях не продолжилось бы и нескольких суток.
Вся польза свелась бы разве к тому, что за это время я успел бы прогнать из Ставки кое-какую дрянь, но ведь и она вернулась бы обратно после моего ухода.
Вечером заседание Совета Министров; министры финансов и иностранных дел доложили о положении Дальнего Востока — политическом и финансовом.
Выяснено, что между дальневосточными атаманами идут оживленные сношения в связи с тяжелым положением Омска и Правительства; атаманы считают, что наша песня спета (в Чите уже несколько раз праздновали взятие красными Омска и бегство правительства; то же было и в красных кругах Харбина и Владивостока), и приготовляются делить остающиеся бесхозяйными ризы. Пока, намечена полная автономия всего Дальнего Востока под главенством Семенова и под негласным протекторатом Японии; сейчас идет захват всех идущих с востока грузов; захват Семеновым первого эшелона золотого запаса, отправленного на Владивосток, обильно снабдил Читу золотой валютой и поднял атаманское настроение.
20 Сентября.
Утром едва встал, чтобы идти на службу, все время сильный озноб и рвущие боли в области печени; боюсь, что занервничался и перетянул себя в работе.
На последок обрадован известием о приобретении в Америке патронного завода и о полном вероятии приобрести станки и машины ружейного завода, изготовлявшего наши трехлинейки; это большой шаг для скорейшего перехода на собственное производство главнейших предметов боевого снабжения. Патронный завод направится в Хабаровск, где на территории арсенала есть здания и все необходимое.
Кроме того нам удалось спасти часть станков Златоустовского и других уральских заводов; сейчас эти заводы устраиваются вдоль сибирской магистрали и обещают к весне наладить некоторые отделы нашего военного снабжения.
Инженерная часть, руководимая энергичным и нешаблонным Кохановым, уже наладила по части заготовки разных видов технического снабжения (до очень хороших телеграфных оборотов включительно); подтянулась и санитарная часть.
Не легко все это далось, но все же есть утешение, что работал и измывался недаром. Обидно, что мои просьбы наладить кустарные производства холста и сукна, обращенные к министрам земледелия и торговли, оказались так и невыполненными; это оставляет нас в зависимости от заграничных заказов.
Ставка совершенно ошалела и проводить разные командировки, причем трудно даже сказать, какая из них наиболее нелепая. На днях ко мне явился присланный Ставкой очень бравый полковник, измысливший для себя командировку в Хиву и Бухару для руководства свержением большевиков и совместных затем действий против их тыла. Приказано ассигновать ему несколько десятков пудов серебряной монеты и выдать разное снабжение. В связи с этой командировкой в Совет Министров внесен проект правительственных грамот на имя Эмира Бухарского и Хана Хивинского, с тем, чтобы эти грамоты были вручены сему бравому полковнику для передачи по назначению.
Я решительно протестовал против обсуждения текста этих грамот, высказав, что такие документы присылаются с особыми послами и вручаются в торжественной аудиенции, а не проносятся зашитыми под подкладку шинели или заделанными в сапоги, как то придется делать нашему полковнику, собирающемуся пробираться в Бухару со стороны Китайского Туркестана и переодетым.
Я высказал, что уважающему себя правительству не следует делать того, что носит смешной, опереточный характер. Но большинство было другого мнения и текст этих грамот был утвержден.
Всюду нарождаются добровольные формирователи, рвущие последние запасы снабжения; я делаю наряды снабжения для Иркутского округа, но это кассируется именем Адмирала, и снабжение передается Голицыну, у которого нет и одной двадцатой того числа людей, на которых он получает все снабжение.
Недавно в районе Томска организовался на наши средства какой-то Ижевский отряд оказавшийся фальшивым и предназначенный для захвата Омска при проезде через него в направлении на фронт; контрразведка успела раскрыть это за несколько часов до посадки отряда на железную дорогу, но меры по ликвидации принять не успели, и большая часть отряда с нашими винтовками, пулеметами и отпущенными на его формирование миллионами ушла на север в Тобольскую тайгу, создав угрожающее положение тылу самого Омска.
Вместо упрощения организации у нас идут все новые формирования; за последнее время родились штабы южной группы (создана для устройства Лебедева), отдельного конного корпуса (создан ради честолюбия Иванова-Ринова), инспектора добровольческих формирований (для пропитания Голицына), инспектора стратегического резерва (для пропитания Хрещатицкого), но ничего не слышно по части сокращений.
При каждом штабе пышно расцветает контрразведка и осведомление, последнее почти обязательно с собственной газетой.
Среди осведомления неизбежно маячит весьма темная фигура полковника Клерже, обвиняемого в подстрекательстве казаков нашего персидского корпуса к истреблению неугодных им офицеров и в насилиях и вымогательствах над жителями города Перми; кроме того он приговорен военным судом к исключению из службы и [318] заключению в крепость за оскорбление бывшего начальника главного штаба генерала Марковского, но этот приговор, по таинственному докладу Ставки, Адмиралом аннулирован, причем об этом запрещено говорить и писать.
Поданный по этому делу доклад-протест Главного Военного Прокурора оставлен Ставкой без ответа.
Совершенно неожиданным оказался доклад генерала Щербакова, ездившего в Семиречье с поручением Адмирала разобраться с тамошним положением и с нареканиями на сидящего там атамана Б. Анненкова. Щербаков (сам семиреченский казак) вынес такое заключение, что все нарекания на Анненкова измышлены штабом южного отряда, и что этот атаман представляет собой редкое исключение среди остальных сибирских разновидностей этого звания; в его отряде установлена железная дисциплина части хорошо обучены и несут тяжелую боевую службу, причем сам атаман является образцом храбрости, исполнения долга и солдатской простоты жизни.
Отношения, его к жителям таковы, что даже и всеми обираемые киргизы заявили, что в районе Анненковского отряда им за все платится и что никаких жалоб к Анненковским войскам у них нет.
Надо думать, что этот доклад достаточно близок к истине, так как Щербаков человек наблюдательный, с собственным твердым взглядом и уменьем разбираться в вещах и людях; прежнее представление об Анненкове, как о сугубом разбойнике, он объясняет враждебным отношением к этому отряду штаба генерала Бржозовского, и теми двумя полками, которые под названием Анненковских черных гусар и голубых улан наводили ужас в тылу своими грабежами и насилиями над мирным населением. По словам Щ. эти полки не были в подчинении А. и последний много раз просил, чтобы их прислали ему в отряд, и он быстро приведет их в порядок, но в этом ему было отказано.
Те сведения, которые приведены в докладе Щербакова об устройстве Анненского тыла и снабжений, дают полное основание думать, что в этом атамане большие задатки хорошего организатора и самобытного военного таланта, достойного того, чтобы выдвинуть его на ответственное место.
На фронте ожидается подход 2-й красной армии и переход красных в наступление,
Нездоровье ухудшает настроение; полон самыми мрачными предчувствиями. Надо спасать армию и уходить, ничего не жалея, хотя бы за Байкал; спасем армию, спасем будущее; потеряем армию — потеряем все. Я бесконечно рад, что успел отправить главные запасы за Обь и на Енисей; это обеспечивает снабжение армии при отходе ее на восток. Пока же, надо укреплять линию Иртыша, где оборона очень благоприятна ибо фронт очень неширок, а фланги прикрыты с севера болотами, а с юга районами неудобными для движения больших масс. И одновременно самая энергичная эвакуация; обстановка такова, что нужно немедленное и героическое решение; времена полумер и колебаний прошли, ибо идет девятый вал, подходить двенадцатый час.
Как я завидую сейчас красным! Как они ни гнусны, но во главе их армии стоят решительные люди. Злая судьба обидела Сибирь и не дала ей вождей по плечу данному времени; юг был счастливее, ибо имел Алексеева, Корнилова, Маркова и других, но и там судьба быстро погасила наиболее сильные и нужные для России жизни. Сибирь выставила не мало тысяч молодых и старых рыцарей долга, чистых энтузиастов подъявших меч борьбы за родину.
Но не нашлось вождей, мужей опыта и таланта, чтобы использовать эти могучие силы; тысячи этих борцов уже спят в Сибирской земле, а все их усилия, их геройские подвиги сведены на нет теми, кто, не имея никаких данных, залез на верхи военного управления и не принес туда ничего, кроме ненасытного честолюбия, самомнения и безграмотности по руководству большими операциями и по организации настоящей армии.
Я завидую этим павшим, ибо они счастливы тем, что не видят, к какой пропасти приведено то, за что они боролись и какие грязные руки протянулись к заветному белому знамени; я болею душой за уцелевших, ибо им выпала доля все это видеть и пить до дна последнюю горькую чашу, чашу не личную, а русскую чашу горя, стыда и смерти.
21 Сентября.
Все утро в Совете Министров, где шло совместное с представителями Гос. Экон. Совещания заседание по рассмотрению проекта положения о Государственном Совещании.
В глазах зеленые круги; чуть не кричал от боли, но надо было выгребать, ибо разбирался вопрос первостепенной важности. Впервые ушел из Совета Министров с чувством радости и удовлетворения; это было по истине деловое, государственное заседание; серьезность положения и серьезность рассматриваемого вопроса приподняли настроение, возвысили всех до государственного понимания, внесли в прения сжатость, деловитость и толерантность и сделали все заседание на редкость симпатичным.
Дай Бог, чтобы это было первой ласточкой настоящей весны нашего обновления, если ею суждено нас благословить.
Получил приказ Дитерихса о назначении Хрещатицкого инспектором формирований Дальнего Востока; очевидно, мой доклад Адмиралу остался безрезультатным.
Адмирал на фронте; послал ему еще раз протест по поводу такого назначения. Сообщил Головину о своем уходе и невозможности оставаться при том отношении к моим основным взглядам, которое проявляется Адмиралом и несомненно под влиянием Ставки и каких то темных сил. Ухожу, ибо в порядке высшего военного управления совершаются гибельные, непоправимые ошибки и совершаются ради прихоти, честолюбия и эгоистических интересов таких лиц, которых надо беспощадно гнать от нашего дела, которое они грязнят. Я сделал все, чтобы обратить внимание Адмирала на эти ошибки, но оказался бессилен остановить скверные распоряжения и предотвратить зло, ими чинимое. Тогда служба моя кончена, долг мой исполнен. Остальное на совести тех, кто все это сделал.
22 Сентября.
М.К. Дитерихс уведомил меня, что санитарная реформа, против которой я заявил протест, проведена помимо него непосредственным докладом Адмиралу доктора Краевского.
Хороши порядки, при которых такая серьезная и оспариваемая реформа проводится по докладу очень пронырливого, но случайного человека, вопреки желания Военного Министра и без ведома Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего.
Прислали мне на заключение проект передачи городского театра в ведение осведомительного отдела; одно название этого отдела действует на меня на манер красной тряпки на достаточно энергичного быка. Написал, не стесняясь в выражениях, что дело военных воевать, а не заниматься балаганами; зрелищами и шантанами не поднять духа подвига и самопожертвования там, где его нет; пусть лучше осведомление добросовестно делает свое прямое дело, и выгонит от себя всех примазавшихся к этому делу желтых газетчиков, трусливых аристократов и влиятельных родственничков, настоящих и бывших прохвостов, дам — приятных во всех отношениях и просто приятных и пр. и пр.
Приходил Адмирал Рихтер, способствовавший проведению нелепой санитарной реформы; он очень симпатичен, нетребователен и, по-видимому, порядочен, но ограничен до невероятности и ничего не понимает и не соображает в санитарном деле.
Он ничего не просит, не получает никакого содержания и бегает пешком на службу и по службе, стесняясь просить автомобиля; но когда он является в комиссии, то вызывает улыбки присутствующих своим незнанием дела и полной неосведомленностью. Но он близок к Адмиралу и его доверчивостью и простотой пользуются, чтобы пролезть при его помощи к Верховному с разными докладами и проектами.
23 Сентября.
Адмирал вернулся с фронта; привез в своем поезде 270 раненых; новые Санитарные распорядители устроили показной прием раненых; по этой части убедили Адмирала подписать указ, возлагающий все работы по приему раненых на общественные и городские организации. [320]
Противно было смотреть, как егозили и пытались показать свою энергию новорожденные санитарные юпитеры; ни для кого не секрет, что это был первый поезд с ранеными, который они удосужились встретить; все старались сами выносить раненых, роняли их с носилок и лили в них столько молока, что можно было опасаться за их животы.
Не знаем мы ни в чем середины; а потом очень любим втирать очки и показывать начальству не то, что есть на самом деле; очень уже въелись в нас эти скверные привычки.
От Н.Н. Головина узнал, что в Ставке разрабатывается какой-то новый проект высшего военного управления с подчинением Военного Министра Главнокомандующему.
В Омском настроении полный винегрет, создаваемый положением на фронте; обывателю хочется и удрать, и движимость и недвижимость сохранить.
Газеты продолжают бряцать мечами и обещать чудеса от собирающихся добровольческих формирований; Голицын устраивает митинги и собрания, но добровольцы нейдут.
Платные перья, захлебываясь от патетического восторга, описали отправку на фронт первой дружины Святого Креста — единственный, пока, результат месячного раздувания добровольческого подъема; картинно описывается, как на правом фланге шел унтер-офицер Болдырев — профессор и организатор добровольческого движения, но упущено добавить, что шел только до вокзала, откуда вернулся на свое место в осведомительном отделе и отбыл в Ново-Николаевск проповедовать новый крестовый поход; последнее вполне нормально и в этой роли он будет несравненно лучше, чем на должности взводного унтер-офицера, но неприятна ложь и попытки надуть публику. Сейчас это хуже, чем когда-либо.
Большинство населения, однако, понимает всю серьезность положения; только немногие продолжают цепляться за надежду на авоську и чудо. Провал казачьего бума и добровольческого набора отрезвили многих; чем больше были надежды, тем острее разочарование.
Жаль, что до сих пор власть боится открыто и правдиво объявить о своевременности эвакуации Омска; раз ставка на казаков бита, то больше уже играть нечем; надо готовиться к тяжелым временам и всячески облегчить грядущие бедствия; сейчас еще есть возможность удалить из Омска очень многое в порядке срочной эвакуации, а не панического бегства.
Государственной власти нельзя быть близорукой, а. тем более нельзя подражать отношению страуса к опасности.
Получены сведения, что в ночь на 19-е во Владивостоке была произведена первая попытка устроить переворот, но неудачно. Розанов, несмотря на протест союзнике ввел в город надежные русские войска и заговорщики скиксовали.
Совет Министров радуется благополучному исходу Владивостокских событий; не разделяю этой радости, ибо инцидент не ликвидирован, а только предотвращен, а если к лиге наших внутренних врагов присоединились эсеры, то наше дело плохо и нас, в конце концов, слопают в тылу, если даже мы выкарабкаемся на фронте.
Эсеры специалисты по подкапыванию и опрокидыванию власти; они напрактиковались на этом в борьбе с монархией, бесконечно более сильным противником, и с нами справиться им будет нетрудно; все население настроено против нас и ищет на кого бы перенести свои надежды.
Наша гнилая контрразведка бессильна бороться с эсерами; она сама прослоена эсеровскими агентами.
Ведь, если подсчитать наш актив и пассив, то получается самый мрачный вывод "every item dead against you"; за нас офицеры, да и то не все, ибо среди молодежи неуравновешенных, колеблющихся и честолюбивых, готовых поискать счастья в любом перевороте и выскочить на верх, на манер многих это уже проделавших; за нас состоятельная буржуазия, спекулянты, купечество, ибо мы защищаем их материальные блага; но от их сочувствия мало реальной пользы, ибо никакой материальной [321] и физической помощи от него нет. Все остальное против нас, частью по настроению, частью активно.
Даже союзники, — кроме японцев, —от нас как то отошли; чехи же определенно настроены против нас настолько, что ничто не гарантирует возможности их активной помощи эсеровскому перевороту, вопреки всяким гарантиям Жанена и приказам Массарика.
24 Сентября.
Настроение несколько лучше вследствие хороших известий от Деникина; даже у Юденича дело как будто выправляется.
Слушали сообщение прибывшего от Деникина есаула Перфильева; он уверяет, что там царит порядок и законность; это не вяжется с теми сведениями, которые привезены офицерами, пробравшимися к нам через Каспийское Море; несомненно, что у Перфильева слишком много розовой окраски, а у этих офицеров, недовольных южными порядками, — слишком все сгущено; очень хотелось бы знать, где лежит истина. При том размахе, который приняло Деникинское наступление на одной военной силе не удержаться, даже если она и свободна от всех тех недостатков, коими больны ваши Сибирские армии.
Без опоры на прочное сочувствие всего населения ничего не сделать. Очень тревожен состав ближайших к Деникину кругов и административных верхов; слишком много фамилий, вызывающих воспоминания о непривлекательных сторонах недавнего прошлого; возникают опасения, что и там, как и у нас, ничего не забыли в ничему не научились.
С настроением Кобленца, с вожделениями реванша и возмездия за все перенесенное и потерянное — России не восстановить. Тяжело забыть, тяжело простить, но тот, кто истинно хочет спасения родины, тот принесет ей эту великую жертву.
Перфильев заверяет, что до сих пор у них не было восстаний в тылу и что отношения между войсками и населением самые благожелательные; приятно было это слышать; значит, там нет того, что составляет нашу смертельную болезнь; значит, там офицерский состав удержался на уровне истинно офицерских идеалов и не дал распуститься и низам. У нас по этой части плохо, я имел случай, беседовать с несколькими старшими священниками фронта и они в один голос жалуются на пошатнувшиеся нравственные основы офицерства, преимущественно молодого, сильно тронутого переживаниями войны и революции; по мнению главного священника западной армии, из восьми случаев насилия над населением семь приходится на долю офицеров (за исключением казачьих частей, где "пользование местными средствами" составляет общий и непреложный закон). Особенно возмущает население отбор офицерами лучших крестьянских лошадей и притом не для войск, а для торговли.
Вечером Головин сообщил мне, что Адмирал и Дитерихс поражены поданным мною рапортом об отставке и выражают горячее желание, чтобы я не уходил; затем, ко мне приехал начальник штаба фронта генерал Рябиков и уговаривал меня остаться. Ответил обоим, что от работы и исполнения долга никогда не отказывался, но что я определенно поставил условия, при которых я могу работать и быть полезным общему делу.
Если я нужен для дела, то нет никаких оснований не удовлетворить эти условия, в которых нет ничего личного и которые продиктованы мне моей совестью и сознанием ответственности за поручаемое мне дело. Я поступился всем личным, пошел на все уступки; с моими доводами согласились и обещали все сделать, но затем, ничего не говоря, сделали все наоборот, определенно показав, что не хотят считаться с моими взглядами. Адмирал и Дитерихс могут гнуть под себя чужие взгляды и мнения, но только не мои; всю свою жизнь я боролся за то, что считал своим долгом, и теперь не намерен изменять своим убеждениям. Я останусь только Военным Министром, пользующимся полной поддержкой Верховной власти и уважением к моим взглядам и к моей программе. Я принимаю на себя великую ответственность, когда говорю, что дайте мне то-то, а я берусь выполнить тяжелую программу восстановления и возрождения центральных аппаратов высшего военного управления. Вся моя служба свидетельствует, [322] что это не хвастовство и что я сумею это исполнить. Пусть Адмирал и Дитерихс поймут, что беру я на себя, когда заявляю, что все это выполню; тогда они должны согласиться на мои условия. Раз же согласия нет, то значить нет веры в мои обязательства, а тогда моя дальнейшая служба бесполезна, а для меня лично даже и невозможна, ибо примириться с совершающимися ошибками я не могу, спокойно и убежденно работать не могу, выполнять то, что считаю вредным, не буду.
Не понимаю, почему Адмирал удивлен моей просьбой — ведь мои условия заявлены много раз, и он не может их не знать; неужели он считает, что за честь состоять Военным Министром можно со всем мириться, все терпеть и всем жертвовать. Я не считаю себя спасителем и знаю, что я очень посредственный Военный Министр, с массой "но" и недостатков, но знаю также, что никто другой не справится с предстоящими по военному управлению реформами так, как сделаю это я, ибо умею не только приказывать, но знаю на опыте, как и что делается. Но справиться я могу только в том случае, если обстановка работы будет такой, как я прошу.
Просил передать все это Адмиралу и М.К. Дитерихсу, добавив, что условия мои неизменны.
С фронта приехал один из моих старых сослуживцев по Владивостоку, один из лучших офицеров старого закала, согласившийся, из чувства долга, взять на себя каторжную должность начальника снабжений первой армии.
Он рассказал, какую тяжелую борьбу приходится ему вести для того, чтобы установить хоть какой-нибудь порядок по части снабжений; сверху до низу все распустилось, забыло про закон и привыкло жить по усмотрению, не останавливаясь перед проявлениями самого бесшабашного произвола.
Было бы нелепо в обстановке настоящей войны продолжать цепляться за разные хозяйственные и контрольные крючки и ради них останавливать удовлетворение насущных потребностей бурной жизни; но нельзя существовать вне всякого закона, без системы и без соблюдения и охранения общего порядка. При настоящей обстановки более чем когда-либо нужен надзор, контроль, удерж и пресекновение разных серьезных поползновений, своеволий и беззаконий; все распустилось так, что, если отказаться от одержки, то все обратится в сплошной хаос и кабак, что в действительности и произошло во многих частях и во многих отраслях войсковых жизни и управления.
Наиболее трудно бороться с начхозами (начальник хозяйственной части полка), автономными повелителями целых поездов, снабженных салонами, банями, собственным электрическим освещением и таящих горы всяких продуктов и имущества казенного и благоприобретенного при разных эвакуациях и прочих "ициях".
Начхозы держатся в почтительном и безопасном удалении от фронта, часто не знают даже, где находятся их части, но не особенно об этом волнуются, так как снабжение частей и их хозяйство составляют для большинства самую второстепенную задачу.
Главная же задача — использование своего привилегированного хозяйственного положения в свою личную пользу путем спекуляций с продовольствием и снабжением и путем покупок и продаж разных товаров и провоза их под видом казенных грузов. Все это дает огромные доходы и делает жизнь личного состава этих тыловых учреждений одним удовольствием; поэтому они и переполнены сверх всяких штатов. Есть, конечно, и исключения, но они редки, как зубры или белые слоны.
Мой собеседник, очень сильный по характеру человек, неумолимый проводитель раз принятой системы, но очень хладнокровный и уравновешенный, сомневается в возможности быстро очистить эти Авгиевы конюшни. Слишком всосалось все это в общий обиход; слишком все это жирно и вкусно для всех тех, кто непосредственно к нему присосался и кто со стороны частью этих благ пользуется (начхозы понимают, что отношения вверх к старшим штабам и начальству должны быть приятны во всех отношениях и знают, как в каждом данном случае этого достигнуть). [323]
Самое же скверное, что даже и этот негодный для настоящего дела состав некем заменить.
Весной была произведена попытка устроить курсы для подготовки чиновников и офицеров на интендантские и хозяйственные должности; собрали сорок человек, занимались с ними несколько месяцев, и получили недоучек с очень скудными знаниями и но с огромным самомнением и еще большими требованиями; нравственные же качества оказались не лучше, чем у тех, кого хотели заменить; но у подлежащих замене все же был и специальный и житейский опыт, а кроме того они уже "сыты", а новые кадры пришли голодными и с такими аппетитами по части "рванья" и притом срочного, что быстро обогнали стариков.
25 сентября.
Едва добрался до своего кабинета, до того нездоровится. За работой забываешь про боли. Утром приехал Государственный контролер, как представитель Совета Министров и Верховного Правителя, дабы уговорить меня остаться; он заявил, что мой уход, помимо огромного рабочего ущерба, произведет самое тяжелое впечатление на всех порядочных людей и подорвет последние надежды в возможность благополучного исхода; думаю, что последнее прибавлено для пущей действительности убеждения, так как наверно очень немного людей заинтересованы тем, кто у нас Военный Министр и что он собой представляет. Думаю, что это личное мнение очень добросовестного и болеющего за все наши недостатки Краснова, с которым я очень часто схожусь во взглядах.
Разъяснил Краснову все положение; рассказал, чего я прошу и в чем мои условия; просил понять всю ненормальность проявляемых ко мне отношений, которые, во всей совокупности, определенно указывают на чье-то желание заставить меня уйти и не мешать делать то, что кому-то нужно и выгодно.
В конце концов сдонкихотствовал и дал себя уговорить под условием, что Краснов съездить к Адмиралу и добьется его обещания принять мои условия и гарантировать мне полное доверие и самостоятельность в проведении предлагаемой мной программы. Краснов выразил уверенность, что ему удастся разъяснить Адмиралу всю ненормальность сложившейся обстановки и убедить Адмирала в необходимости принять мои условия, ибо они нужны для успеха общего дела.
В Ставке узнал подробности о причинах бездействия конного корпуса; Иванов-Ринов, после первого удачного дела, на Курган не пошел и посланных ему шести Директив и телеграмм — из них две за подписью Адмирала, — не исполнил.
Дитерихс отрешил Иванова-Ринова от командования, но тогда, когда уже было поздно и когда общее положение на фронте исключило возможность успешного набега на тыл красных.
Иванов-Ринов прибыл немедленно в Омск, поднял всех своих сторонников, и по ультимативному требованию казачьей конференции его отрешение было отменено и он с апломбом вернулся на фронт к своему корпусу. Яркое проявление импотентности и дряблости власти, засосанной Омским болотом и находящейся в пленении у разных безответственных, но всесильных организаций, во все мешающихся, но ни за что не отвечающих.
Такая власть не может существовать, ибо sine qua non всякой власти это — ее сила.
Удивляюсь как Дитерихс на это согласился; он ведь тоже реальная сила, и имел право и возможность принять такой тон, с которым должны были бы считаться Омские лягушки.
26 Сентября.
По донесениям из Владивостока положение там очень острое; и взрыв предупрежден, но опасность его не ликвидирована; обе стороны натопорщились и ожидают благоприятного случая.
Краснов был у Адмирала, получил его согласие на мои условия, о чем с радостью мне и сообщил; через несколько часов тот же Адмирал утвердил доклад Ставки об осуществлении всех мер, против которых я протестовал, и непроведение которых поставил условием, определяющим возможность оставаться на своем месте.
Отказываюсь что-нибудь понимать. [324]
После обеда Сукин передал мне полученное им из английской миссии известие, что агенты Калмыкова убили во Владивостоке полковника Февралева; его схватили на улице среди белого дня, увезли за город и там застрелили. Таким образом, исполнилась угроза, которая висела над несчастным Февралевым больше полугода и отвратительный хабаровский разбойник "вывел в расходы" (специальное выражение Читы и Хабаровска) опасного кандидата на звание атамана.
Нокс возмущен до глубины души и заявил, что он готовь открыто отказаться от поддержки такой власти, которая не в состоянии предупредить такие гнусные убийства. Всецело разделяю его негодование.
Сообщил об этом убийстве казачьей конференции; телеграфировал Розанову о розыске и предании виновных военно-полевому суду; телеграфировал Семенову, выразив надежду, что он, по званию походного атамана дальневосточных казаков, примет все меры, чтобы не осталось без примерного наказания убийство одного из старших и лучших уссурийских казаков, кем бы оно ни было совершено.
Печально положение той власти, которая не может расправиться с такой гнусностью, а именуется Всероссийской и заботится о великодержавии России.
27 Сентября.
По докладу новоявленного начальника санитарной части, Адмирал отрешил от должности моего подчиненного, начальника главного военносанитарного Управления, доктора Лобасова за исполнение последним моего приказа не пускать доктора Краевского в свое управление.
Это нечто совсем уже экстраординарное бить по подчиненным за исполнениие приказа начальника, тем более, что и Ставке, и Адмиралу известно, что распоряжение о недопуске отдано мной и отдано вполне законно, так как ни Дитерихс, ни его ставочные подчиненные не имеют права распоряжаться в подведомственных только мне управлениях Военного Министерства.
Это освобождает меня от обещания, данного Краснову, не уходить со своего поста. Я не верю, что Адмирал делает все это умышленно, но он, по-видимому, так переутомился, что ничего уже не помнит, а этим пользуются те…, которые способны на все, лишь бы добиться своего.
С этими господами мне не по дороге и к изображаемому ими "Омскому Двору" я не подхожу. Послал телеграмму Адмиралу, уехавшему на фронт, и усердно прошу отменить отрешение Лобасова, виновного только в исполнении моего приказа и взыскать с меня, так как я считаю невыносимым такое положение, когда вместо меня карают моих подчиненных. Усердно прошу разобраться в последних распоряжениях, касающихся меня и им одобренных, так как поставлен ими в исключительно безвыходное положение, совершенно невяжущееся с его обещаниями и заверениями.
Настроение Омска близко к панике; поезда переполнены удирающими в восточном направлении. Омские лягушки продолжают квакать о великом значении Омска, невозможности выезда Правительства и о необходимости защищать Омск до последней крайности; этим напичкали Адмирала так, что с ним невозможно говорить в противоположном духе.
Проезжающие через Читу фельдъегеря передают, что там не скрывают радости по случаю тяжелого положения Омска и стараются, чтобы им досталось побольше Омского наследства.
29 Сентября.
Поехал на службу после двух болевых припадков, во время которых терял сознание; по-видимому, что-то неладно в области печени; ей пришлось переварить столько треволнений и гадостей, что она вправе начать пухнуть и проявлять свое негодование.
Из Министерства пришлось вернуться вследствие невозможности продолжать работу. Подал рапорт о болезни и прошу отпуска до увольнения в отставку.
Казачья конференция разодралась с Дутовым и Хорошхиным; им ставится в вину, что они знали от Дитерихса об его решении отрешит Иванова-Ринова от командования, но не доложили этого конференции; этим воспользовались для сведения [325] старых счетов и наговорили Дутову таких вещей, что он собирается ехать в Новое-Николаевск "по семейным делам".
Вызывают в конференцию Иванова-Ринова для объяснений по поводу его агитации по возрождению Сибирского областничества и его заигрывания с кооперативами. Во Владивостоке ожидаются сегодня серьезные события. Генерал Опя приказал Розанову вывести из города русские войска, на что Р. ответил отказом. Адмирал одобрил распоряжения Розанова и приказал не останавливаться ни перед чем ради сохранения русской национальной чести и достоинства.
Эх, если бы такая же решимость была проявлена десять месяцев тому назад во время Семеновского инцидента, не тряслись бы теперь Омские обыватели и не сидели бы мы все перед разбитым корытом; гадая на пальцах, "пронесет или не пронесет"
30 Сентября.
Свалился пластом; попал в плен к медикусам, которые меня щупают и качают головами; вечером объявили жене, что у меня, по-видимому, гнойное воспаление печени и закупорка всех желчных каналов; положение серьезное и требующее лечения и моего согласия покориться всем медицинским требованиям, а главное ото всего отойти и не волноваться; поэтому запретили кого-либо ко мне допускать и со мной разговаривать.
14 Октября.
Две недели ничего не записывал, вернее, не мог записывать, ибо находился в бессознательном состоянии; несколько дней был в безнадежном состоянии, но в конце концов выкарабкался, благодаря исключительной заботливости доктора Б. и уходу жены.
Отставка моя не принята; я назначен в распоряжение Верховного Правителя и уволен в отпуск для поправления здоровья; на мое место назначен бывший командующий Западной Армией генерал Ханжин.
Не понимаю, почему не назначили генерала В.И. Сурина, как нельзя более подходящего к роли Военного Министра, с огромным стажем, как раз по этому месту.
Пока меня отправляют в Томскую клинику для лечения и, буде потребуется, операции, предупреждают, что сильно тронуты желчные пути и надо долго и систематически лечиться; это хуже всего, так как хотелось бы скорее стать на ноги и начать работать; в более свободном положении надеюсь оказаться полезным, хотя бы в качестве разъездного инспектора войск и учреждений и осведомителя Адмирала о действительном положении дел.
15—26 Октября.
Бесцельно пролежал в Томской клинике; она обращена в госпиталь и все клинические устройства разгромлены; нет даже ванн, без которых мне нельзя существовать. Рекомендуют двигаться дальше на восток, где сохранились лечебные заведения, так как мое положение до сих пор сомнительно и весьма вероятна необходимость серьезной операции.
26—31 Октября.
Медленно двигаюсь на восток; слава Богу, что мне оставили тот вагон в котором я жил в Омске; адъютанты моего преемника пытались его отобрать, но я впервые так окрысился, что они сразу куда-то исчезли; вероятно, мой скелетообразный вид и чернозеленый цвет лица увеличили эффект моего выступления.
Кончился Омский период моей жизни; в вагоне тихо; поезд долго стоить на станциях; лежу и подвожу итоги своему 174 дневному пребыванию в Омске; не прошло и шести полных месяцев, а сколько пережито и перечувствовано!
Пробыл, однако, раза в четыре дольше, чем рассчитывал, когда уезжал из Харбина. Возвращаюсь обратно с разбитыми вдребезги иллюзиями о возможности избавления Руси от навалившейся на нее красной погани и ее белой разновидности — атаманщины всех видов и калибров.
Омск держится, но, по-видимому, приближаются его последние дни; он еще трепыхается, но над ним и в тылу реют и каркают черные вороны; союзники сокращаются, дабы своевременно выйти из неприятного положения.
Продолжение борьбы в том, сумеют ли спасти армию, совершенно вымотанную произведенными над нею экспериментами; все можно поправить и восстановить за исключением армии, если ее израсходуют на нелепой защите Омска. [326]
Пока что, Москва одержала победу над Сибирской Вандеей, и даже не Москва, а наше собственное ротозейство, наша дряблость, наша государственная и военная безграмотность.
Уже во время пребывания в Харбине чувствовалось, что в Омске что-то неладно и что у военного и гражданского рулей стоять какие-то плохенькие кормчие.
Омские гастролеры кричали о могучей армии, о налаженном государственном механизме, но что приходило оттуда в виде приказов и распоряжений, внушало немалые сомнения в правильности гастролерских сведений. Только Иванов-Ринов был способен заверять, что в распоряжении Омска 400 тысячная армия, дисциплинированная, организованная и рвущаяся в бой.
Но то, что я увидел, узнал и пережил за истекшие шесть месяцев, превзошло все мои пессимистические ожидания и выбросило опять на восток физическим инвалидом с разбитыми надеждами на скорое возрождение России и с самыми мрачными взглядами на ближайшее, да и на долгое будущее.
Главная язва, убивающая Омск, Адмирала и Правительство, это отсутствие реальной и сильной власти. Повторяется вечная сказка о голом короле; он голенький и беспомощный, а все притворяются, а кое-кто искренно верит, что король и одет и могущественен.
Власть Омска — призрачный мираж; власть, как сам Адмирал, лишена средних регистров; она или шало и безрезультатно гремит или, вернее сказать, пытается греметь, или дрябло и робко закрывает глаза на творящееся зло, убогая в своем бессилии, импотентная заставить исполнить ее волю и ее приказ; она вынуждена молчать и терпеть, зная что ее распоряжения исполняются постольку — поскольку, и то, главным образок, в выгодных и приятных для исполнителей секторах. Повторяется то же, что было с нами, военными начальниками, после революции 1917 года, когда из армии вынули ее душу — дисциплину, и мы, отдавая приказ, не знали, будет ли он как следует исполнен, да вообще, будет ли исполнен.
В таком же ужасном положении находятся Ставка и сам Верховный Главнокомандующий; они тоже не знают, будут ли исполнены их приказы, если не понравятся почему-либо фронтовым сатрапчикам.
Конечно, такие случаи, как открытые выступления Семенова, Б. Анненкова, Гайды и Иванова-Ринова относительно редки, но они подслоены сотнями, а, может быть, и тысячами таких случаев, когда неугодное распоряжение затягивается, забывается, искажается или исполняется так, что лучше бы уже ничего не делать.
Начавшись на верхах, эта смертельная для всякой прочной организации болезнь, проела постепенно весь военный и государственный механизм и выпила из него всю силу.
Власть, рожденная путем военного восстания, оказалась неспособной быстро и решительно оторваться от родивших ее организаций и не сумела сама стать силой.
Неудачный выбор старших военных руководителей привел к тому, что власть осталась без настоящей, государственной, организованной и прочной армии, понимающей свое не только специфически военное, но и государственное назначение. Создавалась как будто бы армия со всеми ее внешними признаками, а, в сущности, развертывались и росли те же партизанские отряды начала борьбы со всеми присущими им достоинствами и недостатками, сохраняя все свои особенности и энергично противясь всему, что затрагивало их привилегии и автономные привычки. Не нашлось талантливых вождей, которые сумели бы ввести все это в здоровые рамки, сохранив и развив все хорошее, и парализовав постепенно все наиболее дурное.
В первое время это было нетрудно, ибо состав армии был относительно не велик и держался на тех, кто поднялись на спасение родины, движимые чувством подвига и долга.
В последующем трудно даже винить армию и фронтовых представителей, жизнь их увлекла, положение и безнаказанность ослепили; в организационные рамки они не вошли и так вне их по сущности и остались. [327]
Они подняли восстание за свой счет, рискуя муками и жизнью; они свергли большевистское иго и открыли все дальнейшие возможности; их осенили первые боевые успехи; они реально показали возможность сбросить красный гнет и стали героями освободительной зари.
Они вели первый период войны за освобождение в невыразимо тяжких условиях партизанского восстания, особыми способами и кустарными средствами.
Иных способов они не знали, иначе действовать не умели; в свои приемы и способы верили, так как на деле попытали их силу и целесообразность.
Успехи их опьянили; разобраться в изменении обстановки не умели; понять необходимость перейти к иным формам существования сначала не могли, а потом уже и не хотели; изменить приобретенные сначала взгляды сами не могли и по молодости и по отсутствию специальных знаний и опыта, и по честолюбию, захватившему наиболее сильные и выдвинувшиеся на передний план натуры.
Руководители Ставки не сумели всего этого оценить и принять своевременно необходимые меры; сразу не была положена граница между условиями существования и деятельности организованной армии и приемами вооруженного восстания офицерских организаций. Первые Главковерхи и Ставки были увлечены политической борьбой и предоставили армиям самостоятельно развиваться и устраиваться; по-видимому, попытки правильной организации были предприняты первым командующим Сибирской армией ген. Гришиным-Алмазовым, но следов они не оставили.
Тем временем фронт утвердился в своих новых тенденциях, закрепил выработанные самостоятельно формы и лозунги и постепенно чисто явочным порядком заставил бессильный центр молча признать фронтовые порядки, приемы войны и снабжений и широкую автономию старших штабов и начальников. По организационной части Ставка сделалась учреждением, утверждавшим все, что требовал фронт и проводившим только то, что было приемлемо для фронтовых автономий.
Вся эта негласная фронтовая конституция пронизала всю армию, выродившись постепенно в весьма неудержную атаманщину; теперь уже все сверху до низу больно этой болезнью, что делает борьбу с ней чрезвычайно трудной; это испытал на себе М.К. Дитерихс, как только попробовал приступить к коренной реорганизации фронта.
Старый афоризм, что "тот, кто хочет командовать, должен прежде всего уметь повиноваться" был накрепко забыт; командовать хотели все, ну а по части повиновения царило "постольку — поскольку это мне нравится" и не нарушает моих собственных расчетов и соображений.
Вместо повиновения и беспрекословного исполнения, пышно разрослась критика получаемых приказов, безграмотная их корректировка, пересуды и сплетни по адресу вверх… и, конечно, раздрайка и развал.
Критика и пересуды бывали и прежде, но сдерживались; теперь же всякая сдержка пропала.
Снаружи все шло как будто бы совсем благополучно; не замечали (не знаю, не умели или не хотели), как гладенький по наружности остов нашей вооруженной силы покрывался постепенно распространявшейся сетью мелких внутренних трещинок и держался только отсутствием сильных потрясений. После Уфы, Екатеринбурга и Челябинска все это покрылось зияющими трещинами и от внушительного остова остались осколки.
Общий упадок нравственного уровня и добросовестности, отсутствие способности и желания поступаться мелким и личным для общего дела подорвали основные устои войсковой прочности.
Болезнь это не новая; она свалилась на нас сейчас же после революции, когда господа и товарищи подобрали валявшуюся в Петрограде без призора власть и с ловкостью медведя хватили по армии приказом № 1 и обратили ее очень скоро в разнузданные вооруженный толпы; из под корабля, стоявшего на стапеле, вышибли все подпорки и он естественно покатился вниз. [328]
Создатели Сибирской армии думали, что достаточно восстановить погоны, отдание чести и власть начальников и все образуется; они не догадались внушить, а при нужде и вбить кому надо в голову, что нет армии без духовной, внутренней, не не боящейся никаких испытаний дисциплины, заставляющей забывать все личное и приносить его в жертву общему делу; нет армии, раз приказы могут не исполняться или исполняться в пределах личного желания или усмотрения. А нет настоящей армии нет и настоящей государственной власти.
Ставке следовало поставить себе две задачи: одну — оперативного управления, другую — твердой и здоровой организации вооруженной силы. Верховное Командование было обязано сразу же объявить, проявить и доказать свою непреклонную волю добиться поставленной цели и пронизать всю армию, начиная с ее верхов, — нитями крепкой, духовной дисциплины и начать беспощадную борьбу с остатками партизанщины и всякими проявлениями атаманщины.
Несомненно, это требовало больших людей, огромного такта и выдержки, глубокого знания дела и осторожного исполнения, дабы, уничтожая плевелы, не задать здоровой ткани, не обидеть достойных и не выбить почву из под способных честолюбцев.
Надо было уметь оценить всю оригинальную обстановку, в которой получила свое начало наша вооруженная сила. Мне думается, что, если бы первые руководители Ставка это поняли, то не только без противодействия, но даже при помощи теперешних фронтовых сатрапов, можно было добиться строго необходимой эволюции; я уверен, что несомненная и яркая любовь к родине, столько раз последними доказанная, помогла бы им расстаться со многими удобствами своего положения и самим войти и подчиненных ввести в рамки прочной и здоровой организации.
Труднее было с тыловыми нарывами в Чите и Хабаровске, но тут нужно было идти на пролом; я уверен, что, если бы Адмирал передал все это дело на официальный суд всех союзников и показал бы всему свету, кого поддерживают японцы, то последние отступились бы от своих темных друзей, а тогда ничто не мешало бы уничтожить эти помойные ямы.
Трудно себе представить, какие блестящие результаты дала бы такая дезинфекция; как бы она усилила и укрепила Омскую власть; трудно себе представить насколько бы улучшилось наше военное положение, если бы у нас не было Читинской пробки. Забайкальских и Хабаровских застенков и насилий. Быть может, тогда и Хорвату удалось бы кое-что сделать на Дальнем Востоке. При здоровом Дальнем Востоке он был бы источником силы и пополнений, а не источником смуты, опасений и вечных тревог.
Омск не смог оценить всей грозности Читинского нарыва. Наткнувшись на японские штыки, услужливо выставленные у Верхнеудинска, чтобы спасти своего компаньона и русского изменника и бунтовщика от законной кары, Адмирал не имел права на этом остановиться; он должен был показать читинскому казачишке и японскому прихвостню, что он не тот Адмирал Колчак, что сидел в Харбине, а что он Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий.
Верховная власть должна была или разгромить бунтовщика, или сама погибнуть. Адмирал обязан был аппелировать к представителям всех союзников и выявить им невозможность существования власти, раз японцы прикрывают явный бунт и не дают центральной власти с ним расправиться.
Пригретая японцами моська вообразила, что она сильна и может лаять на слона; слону же надо было доказать, что моська есть только моська и что лаять ей не полагается, а за допущенный лай следует соответственная кара. Это не сделали и этим обрекли себя на нескончаемый ряд бед и несчастий.
Пойди Адмирал на пролом, ему ничего не стоило доказать союзникам, что за японской защитой Семёнова кроются самые низменные и порочащие японскую честь интересы; что японские советники Семенова получают от него отнятые у армии вагоны и на этом наживаются; что за японскую помощь Чита расплачивается обещанием разных концессий и пр. и пр. [329]
Совет Министров дал мне возможность познакомиться с размахом государственной деятельности нашей власти и ее результатами. Та же дряблость, то же отсутствие определенной деловой программы и тоже бессилие заставить выполнить свою волю; кроме того, скверно было то, что власть оказалась, если можно так выразиться, неглубокой; она сидела далеко от населения, не приносила ему никакой реальной пользы, не базировалась на коренном, кондовом населении Сибири; она не улучшила условий его жизни и не удовлетворила его насущных нужд; она оказалась бессильной оградить его от злоупотреблений и насилий своих местных агентов; вместо ожидаемого благодетеля и целителя она оказалась чудовищем, возлагавшим на измотанное общей разрухой население новые тяготы и старые, ненавистные скорпионы.
Сибирское коренное население оригинально, по-сибирски, консервативное, а по достатку весьма и весьма буржуазное, не могло не поддержать власть, если бы она пришла сильной, твердой, для всех справедливой защитницей от разных напастей. Но такой власти не пришло.
Когда власти надо было быть сильной, чтобы оградить население от насилий, то оно ее не видало, и только напрасно взывало о заступничестве и покарании виновных; когда население хотело власти энергичной, распорядительной и заботливой, оно ее не имело.
Местные агенты власти, т. е. те, по чьей деятельности население судит о самой власти, оказались в большинстве случаев очень плохими, преследовавшими личные интересы и заставившими заныть старые обывательские раны и мозоли, разбудить скверный воспоминания прошлого; они только усугубили и углубили то недоверие, а временами ненависть, которые так свойственны нашим темным массам по отношению к власти вообще.
А, между тем, работали и работают усердно; Омские министерства и их бесчисленные департаменты выбрасывают тучи законопроектов и распоряжений, требуют донесений, ведомостей, статистики и всего прочего, что полагалось благопристойному российскому министерству или департаменту. Все это взгромоздилось во всероссийский масштаб, распухло в революционных пропорциях и впитало в себя большую часть немногочисленных в Сибири специалистов работников. В министерстве земледелия у нас, напр., 17 департаментов и отделов, причем есть отдельные департаменты охоты и рыбной ловли; там, где прежде отлично справлялся один чиновник, теперь сидят и не справляются три-четыре, а то и больше; вместо писца или одной машинки, сидят многочисленная стайка машинисток.
Зато на низших местных должностях, там, где обслуживаются ближайшие нужды населения, ощущается острый недостаток работников; мелкие повседневные нужды обывателя забыты или плохо обслужены; это и вызывает острое негодование и глухую злобу населения к далекому и никчемушному Омскому чудовищу, которое "обло, озорно, стозевно, лаяяй и иский кого бы поглотити", сидит где-то на берегах Иртыша и ничего, кроме неприятностей, не приносить.
Власть должна была быть сильной и ею не была; она должна была быть глубокой, т.е. близкой, полезной и нужной населению — этого и в помине не было.
Наши молодые министры, с серьёзным революционным, но очень легким практическим багажем, забыли про то, что революция и большевизм разрушили все скрепы старого государственного аппарата и разгромили многое внизу. Они воздвигли во всем их величии дубликаты Петроградских Министерств, и в них заблудились и погибли для живого дела возрождения и восстановления.
Вся работа шла и идет на верхах, на фронтонах Министерств и на лепных украшениях департаментов, а про серые фундаменты и темные подвалы, про разные мелкие скрепы и перекладинки забыли.
Высокие ранги министерских должностей привлекли к себе все самолюбия; большинство должностей IV и V класса, т. е. то, достижение чего являлось когда-то недосягаемой мечтой мелкого чиновничества. [330]
Власть должна была быть честной и кристально-чистой, ибо это требовалось, как никогда, условиями ее зарождения; высшие агенты власти должны были показать, что они стали на свои посты ради идеи и подвига, а не достижения каких-либо личных выгод
Нужно было быть сугубо осторожными, чтобы не дать материала для сплетен, наветов и обычных обывательских обвинений в непотизме, взяточничестве, казнокрадстве, попустительства и материальных связях с поставщиками, коммерсантами, спекулянтами и пр. и пр.
Вместо этого мы имели дело Зефирова, дело Омского Промышленного Комитета, деятельность разных агентов Министерства Снабжений, деятельность наших агентов по заграничным заказам, раздачу Хорватом казенных земель, избавление от призыва и укрывательство богатых и влиятельных сынов и племянников, продажу вагонов и пр. в пр.
Все это раздувалось, размазывалось и обдавало липкой и вонючей грязью верхи управления, не разбирая виноватых и невиноватых. Избежать этого, при наших российских обычаях, было, конечно, нельзя, но уменьшить основательность и правдоподобность обвинений следовало до последней степени.
В результате Омский переворот дал Сибири власть дряблую и бессильную, вылившуюся в узкие Омские формы и непопулярную, неспособную дать населению закон, порядок и заметное улучшение тяжелых условий его жизни. Такой власти оказалось не по плечу подняться на высоту предъявляемой ей жизнью задачи и сделать что-нибудь прочное и действенное в воссоздании разрушенной Государственности в улучшенных, разумных и обновленных формах человеческого, общественного и государственного сожительства.
Власть оказалась только формой без содержания; министерства можно сравнить с огромными и внушительными по виду мельницами, озабоченно и быстро машущими своими крыльями, но без жерновов внутри и с попорченными и недостающими частями главного рабочего механизма.
Возможно ли теперь поправиться? Думаю, что уже поздно, ибо слишком много времени потеряно и слишком много напорчено. Даже если бы обстановка не была такой грозной и почти безнадежной, то и тогда едва ли возможно было бы вернуть доверие населения и привлечь его на свою сторону. Сейчас я не представляю себе даже, какие реформы надо было бы осуществить, чтобы поправить положение; ведь мало того, что мы потеряли бесплодно целый год; мы успели обмануть все надежды населения и привести его к заключению, "что наши, что красные — все равно сволочь"; ведь население приветствовало нас летом 1918 года не потому, что мы были носителями известной идеи и не потому, что оно жаждало возвращения чего-то старого, а потому, что зажиточным и самостоятельным сибирякам осточертел каторжно-разбойный по сущности, а коммунистический по названию режим совдепов, комбедов и комиссаров.
По неорганизованности и осторожности сами сибиряки не собирались свергать, насевшие на них совдепы, но, когда сие случилось, то они очень обрадовались, рукоплескали, пели молебны, заявляли о преданности, жертвовали старое, рваное белье и ждали от нового барина великих благ, благорастворения воздухов и молочных рек в кисельных берегах; при этом, конечно, полное избавление от всяких "обязанностей и неприятностей" и всевозможных "иций".
Но всего этого не случилось, а кое в чем вышло совсем наоборот, особенно по части атаманщины, которая для простого народа оказалась много хуже комиссарщины. Наступило разочарование самого уксусно-кислого сорта; чем дальше, тем злее становится обманутый в своих шкурных и животных надеждах обыватель; тем свирепее честит и поносит нового барина и тем охотнее начинает потихоньку краснеть, эсерить и подкапываться под этого самого барина, сделавшегося для него таким же ненавистным, каким был когда-то свергнутый совдеп.
Если мы сковырнемся, и опять на Сибирь навалятся красные совдепы или какая-нибудь их разновидность, то не будет ничего мудреного в том, что население [331] с великим ликованием, как избавителей, будет перед ними лебезить и приспосабливаться, но, как только почует их тяжелую, кровью пахнущую лапу и испытает их аракчеевский режим, то начнет их ненавидеть, ждать нового избавителя и втайне молиться об его скорейшем появлении.
Надо откровенно сознаться: мы обманули надежды обывателя и нам веры нет, особенно словам.
Нужна действительность; нужно резко, сочно и вкусно показать, что мы изменились и можем быть полезными для населения. Но чтобы сделать такое чудо, у нас нет уменья, а, главное, нет людей; сейчас же, вероятно, нет уже и времени, ибо треснувший фронт и воспаленный восстаниями тыл не позволяют надеяться на успех продолжительных и широких реформ.
Особенно мне жаль, что не умели использовать ту благоприятную обстановку, которая сложилась в Августе 1918 года на Дальнем Востоке; там была полная возможность создать и укрепить настоящую и прочную государственность в твердых, честных и полезных для населения формах; это привлекло бы на сторону власти все здоровое население и, при отсутствии в крае остроты рабочего и земельного вопросов, давало все шансы на успех; против пошла бы только довольно многочисленная каторжанская шпана и уголовно-хулиганский элемент городских отбросов, но с этим население справилось бы собственными силами, если бы власть обеспечила ему организованную помощь и общее сохранение порядка.
Но злая судьба бросила на Дальний Восток дряблого, бездейственного Хорвата и позволила развиться там Читинскому и Хабаровскому гнойникам.
Вместо закона, порядка и твердой власти население Приамурья получило аракчеевско-полицейский режим казачьего держиморды Иванова-Ринова, карательные отряды, насилия Семенова и Калмыкова и вихлянье Хорвата, принесшего в край все порядки и атмосферу своей Харбинской Хорватии и ее сомнительных дельцов.
Все это и на Дальнем Востоке привело к тому, что мы и там сидим сейчас у разбитого корыта с натопорщившимся против нас и ненавидящим нас населением, готовым променять нас на эсеров, большевиков, партизан и кого угодно, кто поможет им нас сковырнуть.
Отчего оказалась так слаба Омская власть? виновата ли в том самая структура власти или те, кто взяли ее в свои руки? Думаю, что главным образом виноваты люди, оказавшиеся не по плечу той задаче, которую они на себя приняли.
Не малую роль в выборе этих людей сыграл способ зарождения и утверждения власти, как результата случайного политического переворота и победы Омска над Уфимско-уральскими комбинациями и директорией.
К сожалению, у меня не было времени для того, чтобы заняться подробным исследованием причин, вызвавших ноябрьский переворот; по-видимому, главной причиной было желание известной группы лиц попасть к власти, свернув голову Директорш; представителями этой группы и явилась затем Михайловская пятерка, выдвинувшая Адмирала на пост Верховного Правителя и составившая затем его Верховный Совет, форменную олигархию, узурпировавшую de facto всю власть. Громкое и чистое от грязи и политики имя Адмирала было нужно для прикрытия всей этой специфически Омской махинации; несомненно, что, выдвигая Адмирала на пост Верховного Правителя, пятерка знала, что в его лице она получает очень мягкое и послушное орудие для осуществления своих планов.
Характер и душа Адмирала настолько на лицо, что достаточно какой-нибудь недели общения с ним для того, чтобы знать его наизусть.
Это большой и больной ребенок, чистый идеалист, убежденный раб долга и служения идее и России; несомненный неврастеник, быстро вспыхивающий, чрезвычайно бурный и несдержанный в проявлении своего неудовольствия и гнева; в этом отношении он впитал весьма несимпатичные традиции морского обихода, позволяющие высоким морским чинам то, что у нас в армии давным-давно отошло в область преданий. Он всецело поглощен идеей служения России, спасения ее от красного [332] гнета и восстановления ее во всей силе и неприкосновенности территории; ради этой идеи его можно уговорить и подвинуть на все, что угодно; личных интересов, личного честолюбия у него нет и в этом отношении он кристально чист.
Он бурно ненавидит всякое беззаконие и произвол, но по несдержанности порывистости характера сам иногда неумышленно выходить из рамок закона и при этом преимущественно при попытках поддержать этот самый закон и всегда под чьим-нибудь посторонним влиянием.
Жизни в ее суровом, практическом осуществлении он не знает и живет миражами и навязанными идеями. Своих планов, своей системы, своей воли у него нет и в этом отношении он мягкий воск, из которого советники и приближенные лепят что угодно, пользуясь тем, что достаточно облечь что-нибудь в форму необходимости, вызываемой благом России и пользой дела, чтобы иметь обеспеченное согласие Адмирала.
Отсутствие твердых взглядов и твердой воли порождает почти что ненормальную неустойчивость решений и вечное колебание общего курса правительственной деятельности, делающегося вследствие этого рабом разных течений, возникающих во властвующем над волею Адмирала кружке лиц.
Тяжело смотреть на Адмирала, когда неожиданно он наталкивается на коллизию разных мнений и ему надо принять решение; видно, что он боится не ответственности решения, а принятая неверного, вредного для всепоглощающей его идеи решения. Своего анализа, своего твердого критерия у него нет и это делает его беспомощной игрушкой в руках тех, которые приобрели его доверие и овладели его волею.
Он избалован успехами и очень чувствителен к неудачам и неприятностям; особенно болезненно реагирует на все, что становится на пути осуществления главной задачи спасения и восстановления России, причем, как и во всем, тут нет ничего личного, эгоистического, честолюбивого. Мне особенно часто приходилось заваливать его целыми кучами самых неприятных и тревожных докладов; сначала он вспыхивал, но быстро темнел, горбился, потухал и как-то сжимался под тяжестью неопровержимых фактов; иногда гремел, грозил все испепелить и сломать все препоны, просил совета и помощи, как все это сделать, и трогал искренностью своего горя и переживаний.
Когда у меня было много неприятных докладов, то я с довольно тяжелым чувством входил в Адмиральский кабинет, зная, что мне придется надолго вывести из душевного равновесия этого больного идеалиста. Если же приходилось докладывай что-нибудь приятное, то Адмирал радовался, как ребенок, сверкал глазами и готов был всех облагодетельствовать.
Военного дела он не знает совершенно, даже хуже, ибо схватил только общие места и приобрел кое-какие теоретические сведения, дающие видимость знания, но крайне опасные в практическом применении. В этом отношении он настоящий моряк того типа, десятки образцов которого я видел во время своей Владивостокской службы; я знал многих Адмиралов, которые тесно соприкасались с нашей сухопутной жизнью и совершенно не знали основ нашей организации; были такие, которые знали хорошо разницу между иерархическими положениями командира корпуса и начальником дивизии (ибо это определяло порядок отдачи визитов и число выстрелов салюта), но имели очень смутное представление, что такое корпус и дивизия. Вообще, морская кость смотрела на "армию" (огульное для нас название), как на нечто низшее, и считала, что ей невместно и не к чему знать нашу организацию и основания нашей службы и боевой работы.
Попав на высший пост Военного Командования, Адмирал со свойственной ему подвижнической добросовестностью пытался получить неприобретенные раньше знания, но попал на очень скверных и недобросовестных учителей, дававших ему то, что нужно было для наставления Адмирала в желательном для них духе.
Не думаю, чтобы они делали это сознательно, ибо и сами учителя были очень малограмотны, сами знали только отвлеченные теории и не имели должного практического опыта. Они не знали тех серьезных практических коэффициентов, кои только и определяют боевое значение войск, и не смогли передать поэтому этого знания и Адмиралу. На наше горе эти учителя не были даже третьестепенными подмастерьями своего ремесла, и это сыграло самую роковую роль во всей истории первого года нашего Верховного Командования.
На свой пост Адмирал смотрит, как на тяжелый крест и великий подвиг, посланный ему свыше, и мне думается, что едва ли есть еще на Руси другой человек, который так бескорыстно, искренно, убежденно, проникновенно и рыцарски служит идее восстановления единой, великой и неделимой России. Истинный рыцарь подвига, ничего себе не ищущий и готовый всем пожертвовать, безвольный, бессистемный и беспамятливый; детски и блогородно доверчивый, вечно мятущийся в поисках лучших решений и спасительных средств; вечно обманывающийся и обманываемый, обуреваемый жаждой личного труда, примера и самопожертвования; непонимающий совершенно обстановки и неспособный в ней разобраться; далекий от того, что вокруг него его именем совершается — вот беглый перечень отличительных черт характера того человека, на котором скоро уже год лежит тяжелый крест олицетворять и осуществлять временную Верховную Власть России.
К этому человеку нужны были крупные поправки в лице его ближайших помощников по командованию армией и по гражданскому управлению страной; нужно было чтобы на посты Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего и Председателя Совета Министров попали крупные, талантливые деловые люди, специалисты своего дела, способные справиться с той великой задачей, которая возлагалась на них их положением; они должны были прикрыть, сгладить, умерить и парализовать все недостатки наличной Верховной Власти и направить всю силу духовного и душевного величия Адмирала на созидательную практическую работу. Своей системой им следовало заменить бессистемность Адмирала; своими специальными знаниями восполнить его незнания и непрактичность; своей волей подпереть колеблющуюся волю Верховного Правителя. Свою работу, свое творчество великое, спасительное и полезное они должны были провести, как работу и творчество самой Верховной Власти, и возвеличиться ее величием.
Одновременно они обязаны были оградить Адмирала от нашептывания и безответственных влияний; насколько я узнал Адмирала, для сильных людей это было вполне возможно, в особенности, если бы действительность сразу показала Адмиралу, какие люди около него стоят.
На горе России судьба вздвоила Адмирала самыми второстепенными ничтожествами, и это предрешило тот поток разных бед, что сыпятся на нас последние полгода.
Председатель Совета Министров совершенно потухший, бездеятельный и ни на что уже не годный человек. Трудно даже понять, как можно было выдвинуть на такой исключительно важный и ответственный пост это деловое ничтожество, бесцветное, беззвучное и импотентное, ничем не интересующееся и только изображающее из себя Председателя.
Омск все время кричит, что наличие Вологодского является залогом демократической Власти и доверия к нам всех союзных демократий, и что уход его будет принят, как переход к правой реакции. Опять вариант сказки о голом короле; надо быть очень заинтересованным в сохранении этой демократической руины на посту Председателя Совета Министров или же быть очень скорбным главой, чтобы верить, что возглавление Правительства каким-то господином Вологодским может иметь хоть какое-нибудь значение для страны и импонировать за границей.
Ясно, что управлявшей Омском и Адмиралом олигархии выгодно было посадить на этот пост столь безопасного по своей дряблости человека; она же и старалась раздуть его демократическое значение, пользуясь для этого всем аппаратом комитета по печати и платных Р. Т. А. и газет.
Я уверен, что 4/5 населения Сибири даже и понятия не имеют, кто такой Вологодский; та же 1/5, которая знает это из газет и интересуется политикой, была бы очень обрадована любой переменой в составе Правительства, так как это давало бы надежду [334] на лучшие времена (конечно, если бы это не было назначением министрами Семенова, Калмыкова, Иванова-Ринова, и т. п.).
Даже армия, которую всячески пытаются осведомлять, и на которую часто кивают головой, как на известный регулятор правительственных настроений, совершенно равнодушна и безразлична к тому, кто в Омске председательствует в Совете Министров. Но и она, в той части, которая интересуется политикой, несомненно возликовала бы удалению и Вологодского и всех его сотрудников, как ликовала удалению Михайлова.
Что касается союзников и заграницы, то казалось бы, что двухлетний периодъ возможных переворотов и нарождения, и смерти разноцветных и временных и иных правительств должен был приучить заграницу к русским неожиданностям. Ноябрьский переворот, выдвинувший к власти нынешнее правительство, достаточно убедительно показал, как мало считаются союзники с тем, кто стоит у нас у власти.
Свержение наидемократичнейшей директории с ее действительно известными загранице революционно-демократичными столпами и появление выдвинутого военным восстанием правительства Адмирала должны были вызвать известный опасения у тех союзников, которым была нужна демократичность нашего курса, но этого не произошло и земля под нами от этого не провалилась; не шелохнется она и тогда, когда уйдет Вологодский.
Ведь, вся оценка Правительственной деятельности основывается не на том, кто Председатель Совета Министров, а на практических результатах работы всего правительственного аппарата. Что толку в том, что почти год мы держим демократичного Вологодского, а на нас всех собак повесили, упрекая в реакционности.
Для истинной демократичности нужны здоровые талантливые головы и уменье оценить и удовлетворить разумные и законные требования и насущные нужды народа, а не старые, выдохшиеся демократические реликвии, годные только для сдачи в архив.
Из остальных членов кабинета настоящим министром является только один Устругов, знающий свое дело, кипучий, энергичный, привыкший и умеющий работать в настоящем государственном масштабе; за это его терпеть не могут в Совете Министров, а между тем, если бы все коллеги обладали бы половиной деловитости, энергии и знаний Устругова, то весьма вероятно, что мы не сидели бы сейчас у разбитого корыта.
Во главе остальной компании долго и крепко стоял негласный руководитель и повелитель правительства, финансовый вундеркинд и один из главных организаторов Ноябрьского переворота И. А. Михайлов.
Непонятно, какие политические махинации и внутренние соображения не позволили выдвинуть его самого на пост Председателя Совета Министров, где он был бы несравненно более на месте, чем в роли Министра Финансов и подпольного руководителя правительственной деятельности.
Что он ничего не понимает в финансах, он показал это на идиотской реформе изъятия из обращения керенок, .проведенной очень решительно, но обнаружившей полную безграмотность главы финансового ведомства — теоретическую, практическую и по части знания и понимания наличной обстановки.
Выброшенный революционной волной на пост руководителя финансовой политики разрушенного Российского Государства в тягчайшие минуты его исторического бытия, он принес с собою самонадеянность, молодую смелость, огромное честолюбие и властолюбие и минимум глубоких финансовых знаний, не приобретаемых чтением университетских книжек, а даваемых долгой и обширной практической деетельностью.
Полновластный хозяин Совета Министров и Совета Верховного Правителя, он не имел над собой контроля; под впечатлением минутной и случайной идеи напортить большевикам изъятием из обращения керенок, он, не встретив ничьего сопротивления, небывало скоропалительными темпом провел эту гибельную для нас реформу и одним ударом свалил все наше денежное обращение в бездну финансовой катастрофы, [335] нанеся нам такой удар, последствия которого во всей их совокупности трудно даже предусмотреть.
Хлесткая, непродуманная, непроверенная мыслишка подкузьмить красных девальвацией керенок, на которых, как думал наш финансовый гений, базировалось денежное обращенье красных армий, была подхвачена льстивой толпой сателлитов, как нечто сверхгениальное, и проведена под шепот восторгов и похвал ее творцу (при этом, как я убедился, при утверждении счетов комитета по делам печати, на газетную пропаганду и славословие этого проекта было истрачено сто тысяч рублей, — тогда еще настоящих, не погубленных этим самым проектом).
Протесты дальневосточных биржевых комитетов были спрятаны поди сукно; в Омске же и в Совете Министров не нашлось никого, кто бы заорал: "караул, что вы делаете и куда идете?"
Капитальнейшая реформа денежного обращения в таких размерах, перед которыми останавливались Вышнеградский, Витте и Коковцев, была проведена в несколько дней.
После этой реформы деятельность гениального финансиста свелась к печатанию денежных сигнатурок самого примитивного образца и к командованию в Совете Верховного Правителя.
Не хватило даже уменья наладить печатанье приличных денег и восстановить возможность статьи государственных доходов помощью введения подоходного налога и сверхналога, печатания игральных карт, изменения пошлинных ставок, всемерного использования естественных богатств Сибири и пр. и пр.
Для таких серьезных, но малохлестких и нерекламных пустяков не было ни знаний, ни опыта, да и времени не хватало среди всех забот и треволнений Омской политической борьбы и личных удовольствий.
Он ушел, выдавленный из Совета Министров накопившимся постепенно вокруг его фигуры негодованием, но своей деятельностью принес столько зла, что результаты его будут долго тяготеть над Россией.
Следующим по своей вредоносной деятельности идет дипломатический вундеркинд И. И. Сукин, уцелевший в составе совета Министров совершенно непонятным образом, ибо то, что было проделано им с протоколом железнодорожного совещания, исключало всякую возможность оставления его даже на должности ответственного сторожа при Министерстве.
Судьба, как на зло, забросила в Омск этого маленького дипломатического чиновника и быстро возвела его на пост руководителя внешних судеб России.
Он природно не глуп, хорошо говорит, искусно распределяет и умело подает имеющийся у него материал; честолюбив и надменно важен, копируя, очевидно, какой-нибудь редкий дипломатический образец. Он овладел доверием Адмирала, познал все его слабости и любимые коньки и на этом основал свою силу и свое влияние; он ведет доверчивого Адмирала на буксире громких фраз, ослепительных дипломатических побед, великолепных, но неосуществимых проектов; он беспрепятственно и упорно проводит свою программу, являясь типичным саженцем наших дипломатических парников с их промозглыми традициями, заискиванием перед иностранцами и забвением русских интересов.
Союзные представители учли его слабые и смешные стороны, и очень ловко водят его за его дипломатический нос, кормя разными обещаниями, о которых он победоносно сообщает, но из которых, кажется, ни одно до сих пор не исполнено.
Он импонирует Адмиралу своими уменьем рядить все в доспехи Великой России. Вообще же в этом министерстве (как и в других за исключением Министерства Путей Сообщения и некоторых Главных Управлений) идет своего рода любительский спектакль на дипломатические темы со всей соответствующей обстановкой, но с самым скверным составом любителей.
По внешности все очень прилично и деловито, а внутри пустота и ничтожные результаты. [336]
Мы пытались греметь, играли в великие дипломаты, конспирировали, вели дипломатические мины и контрмины, жаждали, по примеру отцов и дедов, дипломатических побед — доказательства гениальности юного министрика, вместо того, чтобы честно, открыто и определенно, не скрывая болезней и язв, сказать, что мы есть, что нам нужно, и без чего мы не в состоянии выполнить принятую на себя задачу. То, что делали с нами все это время союзники, было верхом близорукости, нерасчетливости и результатом какого-то сложного дипломатического тумана.
Нам нужно было поменьше вихлястой дипломатии, с ее лозунгом, что язык дан для того, чтобы скрывать правду, но побольше деловой работы, способной дать признание и определенную помощь на определенных условиях.
Вместо игры в дипломаты и разных талейрановских фиглей-миглей, недоговоров и растушовок, Омский министр иностранных дел обязан был сказать союзникам: "мы больны и очень больны, но эта болезнь угрожает и Вам; своих средств избавиться у нас нет; но нас надо лечить, лечить скоро и решительно; это ваше дело и в этом ваш интерес; средства нужны такие то, тогда-то, но сами мы их достать не можем, а потому, если вы искренно хотите нам помочь, то не медлите и дайте то, что нам нужно; скажите, что это будет стоить и на каких условиях расплаты?"
Вместо дипломатии нужно было высунуть больной язык, обнажить все язвы и выложить карты на стол. С точки зрения дипломатических доктрин это была бы недопустимая дипломатия, но с точки зрения практики и здравого смысла единственная возможная.
Вместо этого, мы важно хохлились, то рядясь во всероссийское звание, то принимая какие-то невыясненные подаяния с видом опустившегося интеллигента, делающего этим одолжение дающему; язвы и болезни скрывали, тяжелой правды не говорили. Вместо ясности получился туман; вместо признания — какое-то нелепое персидское положение; вместо систематической и налаженной помощи — ряд подачек от заморских дядюшек, даваемых как-то обидно, а иногда и со спуском нам всякого старого хлама.
Остальные члены кабинета серые, бесцветные, безобидные, по своему добросовестные фигурки совершенно негосударственного масштаба; они усердно заседали, старались что-то сделать, раздули кадило на всероссийский размах, но не справились с узкими задачами Омского Градоначальничества. Активного вреда они не принесли, грязного и порочащего власть сами не делали, но оказались пигмеями перед грозными требованиями данного исторического часа русской жизни.
Исключительная обстановка требовала исключительных людей, а не добросовестных делопроизводителей и усердных просиживателей министерских кресел; нужны были кипучие люди, энергичные, нешаблонные реформаторы и организаторы, способные на настоящее творчество, на создание новых и разумных форм и новых здоровых порядков; нужны были таланты, способные понять, что произошло на русской земле и как надо строить новую жизнь, отвергнув старые и новые скверны и сохранив здоровое и разумное, что было в старом и чему научило новое.
Что толку в том, что в многоэтажных и густонаселенных министерствах сидели их исправные и старательные шефы, подписывали, предписывали, принимали доклады и докладывали; добросовестно высиживали долгие часы во всевозможных комиссиях, советах, комитетах и заседаниях, блюли за тем, чтобы министерские мельницы не стояли без работы и махали своими внушительными по внешности крыльями… Все это было бы сносно в нормальной и спокойной обстановке; теперь же привело к разбитому корыту.
Жизни мы не поймали; ее требований не поняли и не уловили. Жизнь ушла от нас и стала искать более примитивных, но реальных осуществлений.
Получилось не создание государственности, а ее опрощение. Старыми прокислыми дрожжами пытались поднять новое тесто иной закваски и находимся теперь у порога банкротства. [337]
Мы восстановили все министерства, со всеми их деталями и закоулками, но не восстановили власти, не восстановили ее действенности и ее морального и физического воздействия на население; хотели создать органы высшего, да еще всероссийского масштаба, а получили второсортные омские магистратуры, забывшие в своем дутом величии о черной земле и ее серых нуждах.
Если бы с лета 1918 года все наши многочисленные министерства и управления выработали себе узкие, деловые, чисто местные программы и начали на местах серую будничную, но видную и полезную для населения работу, то настроение и состояние тыла наверное было бы иным, чем теперь.
Одно из важнейших для населения Министерств это Министерство Внутренних Дел, а что оно дало стране? Отрыжки старого режима, отряды особого назначения и показательную неспособность поддержать порядок и охранить законопослушное население от насилий и справа и слева.
Другое, важное для армии и страны, Министерство Продовольствия и Снабжения, по названию и правам всесильный продовольственный диктатор, а на деле хромающее на все ноги бюрократическое учреждение, имеющее целую армию служащих, но неспособное даже частично справиться с возложенными на него задачами. Неудачная его деятельность оставила армию без снабжений и обозлила население; присосавшиеся к нему темные дельцы вызвали массу обвинений в казнокрадстве, взяточничестве, негласных подрядах, дутых ценах и спекуляции. То, что я видел во Владивостоке весной 19 года и в Екатеринбурге и те мелкие факты, которые доходили до моего сведения не позволяют сомневаться, что часть обвинений была вполне справедливой.
Неклютин несомненно хотел ввести в этом Министерстве иные порядки, но это было не по плечу этому полному благих намерений отпрыску модернизованного купечества, но министру по недоразумению.
Суетливая, сумбурная, а местами подозрительно грязная деятельность многочисленных органов этого черепашьего министерства отшатнула от него всю крупную торговлю и промышленность.
Неклютин пытается это поправить, но сейчас уже поздно. В результате живем запасами текущего дня и всякая задержка железнодорожного транспорта или неисправность местного агента создает кризисы. Тогда начинается самая бесшабашная реквизиция, от которой зеленеет обыватель и шалеет здоровая торговля и промышленность.
Права у этого Министерства диктаторские и разговаривать не приходится, но потом все стонет, указывая, что от такой деятельности страдают преимущественно приличные торговцы и промышленники, у которых отнимаются последние запасы, да еще и по пониженным ценам (равным ценам неисполненной плановой заготовки, т. е. на несколько месяцев назад).
У министерства не хватает даже здравого смысла расплачиваться по современным ценам и хоть этим облегчить бремя реквизиций.
Вообще же, неудачная и гнилая организация этого архицентрализованного аппарата военного и гражданского снабжений принесла много вреда и гибельно отозвалась на стране и армии. Голодная и раздетая армия не выдержала тяжести испытаний Уральского отхода и скореe развалилась и перешла к грабежу, а население страны, ничем не снабжаемое и обираемое реквизициями и конфискациями, распухло от злости.
Военное Министерство в отношении распухания не отстало от других, но это ему более других простительно, ибо на его долю выпала большая работа, а его деятельность имела характер и размеры почти что всероссийского масштаба. В отношении личного состава положение его оказалось более благоприятным, так как ему посчастливилось собрать довольно порядочный кадр старых, опытных работников, среди которых было немало лиц, занимавших ответственные должности в дореволюционных Главных Управлениях Военного Министерства. При должном руководстве и при осуществлении строгой деловой программы этот состав может дать продуктивную и систематизированную работу. Если ее не было до сих пор, то в [338] этом менее всего ответственны чины Министерства; они делали то, что от них требовали; работали тем темпом, который был установлен.
Военных Министров прошло пока три: Степанов, я и заменявший нас обоих Сурин. Все мы были слишком добросовестны и недостаточно бурны для этого времени. Степанов имел возможность сильно и благотворно влиять на Адмирала и мог повлиять на всю деятельность Ставки, но уехал не во время в дальневосточную командировку и дал себя свалить.
Я тоже не подошел к Омской обстановке; здесь надо было больше бурности, больше вмешательства в политику, больше дерзости и наскока с одной стороны, но больше покладливости и умения ходить и не прямыми путями с другой.
Я увлекся своей работой, зарылся в нее с головой и видел только ее; за свое я боролся бурно и достиг довольно сносных результатов. Но за остальное что я видел и за что болел и мучился, я боролся докладами, разговорами, напоминаниями и просьбами; это было мало и теперь, отойдя от дела, я это сознаю.
Надо было сразу начать греметь и или заставить себя слушать или сразу же уехать из Омска; привычная дисциплинированность и отсутствие привычки мешаться активно не в свое дело не позволили, очевидно, этого сделать.
Затем надо было быть более покладливым и проявить больше житейского умения проводить то, что считал нужным; быть может, если бы я сумел больше сойтись с такими кругами и лицами, которые, хотя мне и претили, но были нужны для успеха дела, то практические результаты принесли бы больше пользы, чем прямая, вне уступок и компромиссов, деятельность. Этого уменья не было у меня никогда, не было и в Омске. Быть может, если бы я был менее резок и сумел пожертвовать принципиальным ради удовлетворения чужих слабостей и интересов, то этим в конце концов принес бы больше пользы для общего дела.
Жалеть об этом поздно, но, при подведении общих итогов, подумать следует. Я был Военным Министром, но я не был членом Правительства в активном значении этого слова; теперь только вижу, что обстановка требовала последнего; три четверти шансов за то, что ничего из этого не вышло бы, ибо я очень плох по части разных приспосабливаний и слишком неудержим в проявлении своих симпатий и антипатий (не личных, а служебных).
Надо было быть более честолюбивым, более властолюбивым, более бурным, более политиканом и менее увлекаться своей прямой работой. На деятельность Военного Министерства навешали целые стаи собаке, но едва ли справедливо; могу свидетельствовать об этом, как посторонний человек, ибо мое пребывание в этом Министерстве совпало с его разгромом и с периодом работы в полупараличном, катастрофическом положении.
Принятое мною Военное Министерство представляло весьма удовлетворительно налаженный аппарат для исполнения любой работы в пределах и объеме его ведения. Помощник Военного Министра по части снабжений генерал Сурин выполнил огромную организационную и исполнительную работу, и не его вина, что не дала тех благих результатов как то следовало. Главные Управления сделали очень много, чтобы разобраться в общей обстановке и положить начало серьезной восстановительной работе.
Несомненно, что было много корявостей и ошибок; были те же распухнувшие штаты, ослабление работоспособности, нарождение разных экзотических учреждений и привесков, заоблачность, непрактичность и никчемушность известной части работы, неумение оторваться от старой плесени и начать думать и действовать сообразно новой, совершенно оригинальной обстановке.
Но все это возможно поправить, ибо в личном составе министерства много работников старого закала, и их очень легко направить на новый курс, которому они принесут старую добросовестность и исполнительность. Это давало мне право надеяться на успех того, что я задумывал, но что мне не удалось выполнить. [339]
Если нам удастся вывернуться, то моему преемнику предстоит широкое поле деятельности; конечно, только, если ему удастся выправить ненормальное положение нашего министерства и спасти его от разных экспериментов, навеваемых Ставкой.
Совершенно не знаю, что такое Ханжин, как администратор; но он почти полгода был командующим западной армией, знает нужды фронта, знает, какие жалобы предъявлялись и предъявляются к тылу, так что ему очень нетрудно направить работу так, чтобы устранить все такие жалобы.
В общем, настоящего государственного строительства в главных его отделах не было и вся огромная по размерам работа Омских министерств не дала почти никаких результатов. Исписаны поезда бумаги, пролиты моря чернил и типографской краски, проявлены тысячи благих намерений, составлены сотни очень благопристойных законов, но все это прошло мимо жизни и не разрешило тех будничных серых, но существенно важных вопросов, которые были поставлены нам на разрешение.
Что же делать сейчас? Пока всеми мерами спасать армию; министерствам бросить немедленно Омск, откатиться подальше в тыл и на новом месте отрешиться от Омских ошибок и Омского размаха и начать настоящую работу по мелкому ремонту воссозданию разрушенных жизненных частей государственного управления, с минимумом работы в министерствах и максимумом на местах, в самой стране. Исполнение безумно тяжело, быть может, едва ли осуществимо, ибо пожар восстаний, охвативших почти всю населенную Сибирь, почти уничтожает возможность работы среди населения; все восстания сопровождаются истреблением чиновников, священников, учителей и мелкой интеллигенции; очевидно, новый красный принцип "бей непокорного интеллигента и щади по возможности покладливого буржуя" проводится достаточно последовательно.
По военной части судьба послала Адмиралу помощника в лице стратегического младенца генерала Лебедева. В сказках феи приносили к колыбели новорожденных принцев и принцесс разные подарки — счастливые и скверные. Какая-то злобная к Адмиралу и к России фея принесла в Сибирь этого погубителя (невольного, конечно) сибирской вооруженной силы, успевшего за 10 месяцев свести на нет все успехи начала сибирского белого движения и подвести нас почти что к военной катастрофе.
Рядовой обер-офицер Генерального Штаба, оказавшийся не к масти в армии Корнилова, не имевший за собой ничего, кроме Георгиевского Креста, выскочил вдруг в полновластные распорядители той могучей вооруженной силы, которую выставила Сибирь для борьбы за освобождение России от красных тиранов.
Без всякого служебного стажа, ничем никогда не командовавший, отбывший наиболее бесцветные в генеральном штабе должности для поручений и негодный даже для должности начальника низшего войскового штаба, он взял в свои руки оперативное управление армиями и их организацию.
Для обыкновенного революционного времени это было бы нормально; там берут то, что есть под рукой, как брали в начале борьбы на должности командующих Сибирской армией Гришина-Алмазова, Иванова-Ринова и других.
Но в конце 1918 года борьба на Уральском фронте велась уже тремя армиями; численность вооруженной силы подходила к сотням тысяч; само верховное командование приняло всероссийский титул. Все это требовало назначения на должность Наштаверха такого лица, которое было бы способно оказаться на уровне столь высокого положения.
Если не было подходящего лица в Сибири, то ничто не мешало снестись с югом России, где без дела сидели десятки генералов с большим служебным опытом. Да и в Сибири был под рукой генерал В.Е. Флуг, как нельзя более подходивший к такой ответственной роли.
Конечно, переворотчики, родившие Омскую власть, сами разбирали высокие вакансии, и Лебедеву, как одному из участников переворота, ничто не мешало взобраться на столь высокий пост, считая вероятно, что если прапорщик Абрам Крыленко был красным главковерхом, то отчего же подполковнику Лебедеву не сделаться белым Наштаверхом. [340]
Но, что думали Вологодский и серьезные Омские круги, которые обязаны были понимать, что все будущее поднятой борьбы зависит от того, в чьи руки попадет руководство боевым фронтом и организацией армии и Ставки?
Ведь, все понимали очень хорошо, что Адмирал военного дела не знает и реальным Верховным Главнокомандующим быть не может; должны были понимать, что такому Главнокомандующему нужен помощник и докладчик с огромными знаниями и опытом в деле стратегического управления крупными военными операции и в деле организации всей вооруженной силы.
Что Лебедев взобрался на этот пост, то это не удивительно; но то, что его допустили это сделать, может быть объяснено только обстановкой военного переворота.
Непонятно отношение союзников к факту пребывания Лебедева на этом посту; их военные представители отлично учитывали его негодность; генерал Нокс отказывался "разговаривать с этим мальчишкой". Зачем же было тогда помогать, раз знали что то главное, что только и может привести к успешному концу, т. е. вооруженная сила находится в руках очень самонадеянного, но военно безграмотного мальчишки, который с наслаждением изображает полномочного Наштаверха, но неспособен выполнить и самой ничтожной части лежащих на этом звании обязанностей.
На фронте тоже сидели тогда разные вундеркинды, что особенно настоятельно требовало, чтобы на верхи военного управления были поставлены настоящие мастера своего дела.
К зиме 1918 года перед Ставкой стояли грандиозные задачи и от умелого и успешного исполнения их зависел весь успех операций 1919 года, а с ним и всей начатой борьбы. Надо было провести новую организацию фронта и ввести в регулярные рамки тот конгломерат разных войсковых образований, которые родились в первый повстанческий и неорганизованный период борьбы.
Нужно было разработать полный план кампании 1919 года, разработать до последних мелочей, как по части операций и снабжений, так и самой тщательной подготовке всего тыла. Это требовало огромных знаний, огромного опыта и уменья делать такую ответственную работу, которая и в меньших размерах была по плечу только лучшими офицерам Генерального Штаба.
Ничего этого сделано не было. Я видел жалкий доклад, разбиравший преимущества северного и южного наступлений, и был поражен детскостью его содержания; в былые времена офицер Генерального штаба не рискнул бы выступить с такой работой, а если бы рискнул, то мог поплатиться переводом из Генерального Штаба.
Теперь разбирать и критиковать было некому; надо было только настрочить что-нибудь по внешности приличное для того, чтобы убедить Адмирала согласиться на выбор решительного наступления нашим правым флангом на Казань и Вятку, это и сделали с дерзким самомнением молодежи, забравшейся наверх и уверенной, что она все знает и все может.
Это и было все, что сделали для разработки плана кампании, долженствовавшей решить судьбы России. Никто не побеспокоился взять в руки самый элементарный учебник стратегии и, хотя бы по оглавлению, проверить рассмотрено ли и сделано ли то, что считается sine qua non всякой крупной стратегической операции. Не нашлось никого, кто бы поставил вопрос об абсурдности выбора северного направления и доказал бы всю предвзятость, натянутость и неосновательность защищавших это направление доводов. Не нашлось никого, кто нашел бы пути доложить Адмиралу невозможность вести войну такого размера без твердого плана, в расчете только на какую-то авоську; так воевать могли несколько партизанских отрядов, но продолжать так было преступно даже для корпуса, не говоря уже об армиях в которых числили тогда до 400 тысяч человек.
Случайный Пермский успех бессовестно раздутый в огромную победу и заливший его участников дождем высоких наград, раздразнил ставочные и фронтовые самолюбия, и начался шалый полет к Волге, приведший к Уральской катастрофе и определивший все остальные неудачи и бедствия.
Это была не стратегия, не управление армиями, а нечто невообразимое по своей легкомысленности.
Красных сбросили со счетов; о возможности их нового появления на фронте забыли (хотя знали, что у красных в центре России имеются готовые резервы) и весь фронт, как ошалелый, понесся к Волге. Все фронтовые полководцы наметили себе призы Казань, Симбирск и Самару и ни о чем больше не думали; еще менее думала Ставка и Лебедев о том, что составляло их священный долг, а именно об обеспечении шедшей операции и о будущем.
В начале своего знакомства с этим периодом войны я упрекал Гайду, Пепеляева и Ханжина за этот малый поход, и только перед уходом из Министерства нашел оставленные Степановым в ящике стола копии директив этого периода, даваемых армиям Лебедевым.
Я остолбенел тогда, прочитав с каким сумасшедшим упрямством и повелительной настойчивостью Лебедев требовал от армий быстроты движения вперед и какие непосильные он ставил задачи.
Для его практической безграмотности это было совершенно понятно; его обер-офицерскому горизонту не было дано видеть, куда и на что он тащит вымотанные зимним походом армии; отдавая свои хлесткие директивы, он даже не представлял себе, как это все осуществляется на самом деле и как отзывается на войсках.
Он и его помощники швыряли по карте войсками и армиями с такой же легкостью, как переставляли изображавшие их булавки; все остальное было ниже их юпитерских горизонтов и должно было осуществляться теми, что сидели ниже их. А так как сидевшие были также малограмотны в большом военном деле, то и понятно к чему все это привело.
О правильной организации армии совершенно забыли, предоставив фронту развиваться и разрастаться совершенно автономно. Полки делались самостоятельно дивизиями, дивизии корпусами, корпуса — армиями, а Ставка все это принимала к сведению и утверждала. Развитие организации, огромные штабы и тылы требовали людей и на фронте начались мобилизации, объявляемые всеми, кто хотел; каша получилась несосветимая, но никаких мер по упорядочению этого организационного и мобилизационного кабака принято не было, — Ставка считала, что это не ее дело. Все это и привело к тому, что к началу 1919 года фронт переполнился массами совершенно небоевого элемента и дошел до непомерной числительности в 860 тысяч ртов или, как их называли, "ложек" (в противопоставление штыкам). Что это был за элемент, явствует из того факта, что Сибирская армия, числившая в июне 350 тысяч ртов, отошла к Тюмени в составе 6 тысяч штыков.
Для ставочных юпитеров правильная организация была парой пустяков; только полевой инспектор артиллерии понимал, что такое организация, и выполнил колоссальную организационную работу, дающую возможность справляться до сих пор со всеми катастрофами и потерями и поддерживать артиллерию в весьма сносном состоянии.
Работа Прибыловича — это работа настоящего мастера своего дела и талантливого организатора, вполне достойного того высокого поста, который он занимает.
Формирование резервных частей было поручено профанам и очковтирателям, провалившимся преимущественно на боевом фронте; они пытались восстановить свое реноме и широко развили те приемы, которые всегда были у нас в таком ходу и заключались в уменьи обмануть начальство и блеснуть внешностью, спрятав и замазав все внутренние недостатки. Вместо полевого обучения и внутренней дисциплины блистали опереточными формами, оркестрами музыки и натаскиванием частей в церемониальном марше.
Все било на эффект и на быструю отмену. Правда была не в ходу. Когда командир одного из корпусов, генерал Сукин, захотел заставить обратить внимание верхов на отвратительное снабжение фронтовых частей и вывел почетный караул для встречи Адмирала без штанов, т. е. в том виде, в котором ходили все солдаты корпуса, то его отрешили от командования и все время держали потом в немилости. [342]
Процветали за то конвой начальствующих лиц, ставочные и штабные сотни, разные техническая команды и тыловые учреждения.
Общее бессилие Омской власти распространялось и на фронте. Зимние успехи распоясали суровую дисциплину первого периода войны. Распухнувшие штабы блистали великолепными поездами; фронт стал заполняться семьями; строгие порядки постепенно рассосались; воцарилось штабное засилье, сибаритство.
В конце концов на одного бойца появилось девять тыловиков и никто не обращал на это внимания. Ставка величественно это игнорировала, хотя ей, как голове военного управления, надлежало понимать, что установившиеся на фронте порядки недопустимы и обратят армию в негодные для боя таборы, причем в общей каше исчезнут те настоящие боевые элементы, которые при правильной организации будут стальной, непреоборимой силой.
Сама Ставка разрослась в нечто чудовищное по своим размерам и совершен не соответствовавшее той ничтожной положительной работе, которая там производилась. По наружности работали много, по своему, усердно и добросовестно, но, по неопытности с малыми практическими результатами. Продуктивнее других отделов работал отдел Дежурного Генерала, более определенный по своим функциям и подобравший большие кадры старых опытных работников.
Оперативная работа сводилась к составлению сводок, к разного рода статистике и к мелочному вмешательству в действия армий, состояния которых Ставка не знала, в местности, описания которой в Ставке не было и при условиях, которые ставочные младенцы и представить себе не могли, сидя в Омске.
Наиболее роскошно развились такие паразитные, а при отсутствии строгого надзора, гнусные учреждения, как контрразведка и разные осведомления, создавшие громоздкие, дорогие и вредные для чистоты нашего дела организации. У них нет даже того уменья и той профессиональной добросовестности, которыми отличались наши старые охранные учреждения и их штатные агенты; зато все скверные стороны прежнего восприняты полностью.
Настоящей контрразведки и истинной борьбы с агентами большевизма у нас нет; все делается на показ, чтобы удовлетворить начальство, проявить деятельность и оправдать расходы, достигающие чудовищных размеров; в Омске у меня не проходило недели, чтобы от меня не требовали десятки миллионов рублей на расходы по контрразведке (расходы бесконтрольные, поверяемые и утверждаемые ближайшим начальством, что и дает простор всевозможным злоупотреблениям, и требует особо опытного и тщательного надзора со стороны старших органов).
Реформировать и упорядочить деятельность этих полупочтенных учреждений будет не легко и реформатору надо будет проявить исключительную энергию; отрицательные элементы этой клики легко не сдадут своих вкусных позиций, а они достаточно сильны во влиятельных верхах и сумели сделаться там очень нужными.
Осведомление тоже растет и пухнет; только месяц тому назад для него проведены новые огромные штаты с очень повышенными сравнительно со всеми остальными окладами военнослужащих. Пользы от этой очень модной организации почти никакой, главная ее задача оклеивать заборы Омска плакатами и извещениями; только за последнее время она стала доставлять весьма ценные сведения о действительном состоянии частей и настроении населения разных районов тыла; это собственно не ее деятельность, но она организовала сбор этих сведений параллельно с распространением литературы.
Определенно считаю, что от казенного осведомления пользы не будет; лучшим казенным осведомлением будут хорошие начальники и офицеры в армии и честные и полезные для населения чиновники в стране; если все это есть, то и не особенно сложное осведомление о деятельности правительства будет действенно; если же этого нет, то никакие тысячи осведомительных деятелей и никакие израсходованные миллионы уже не помогут. [343]
Офицерский вопрос разрешен Ставкой отчаянно плохо; увлеклись непомерным развертыванием армий и вызванным этим спросом на офицеров; не сумели сдержать автономные формирования и использовать кадры старых унтер-офицеров для производства и назначения на офицерские должности. Остановились на совершенно неверной системе краткосрочных школ, не учтя совершенно современного состояния нашей, даже полуинтеллигентной молодежи. На этом мы уже обрезались в прошлую войну, но это не помешало Ставке повторить ту же ошибку.
В несколько недель нельзя создать офицера или даже сносный его суррогат; его нельзя научить даже азбуке военного дела в объеме, требуемом младшим офицером и ротным командиром; я знаю это по опыту школ, организованных на фронте во время большой войны. Еще меньше возможно заложить за это время основы офицерской этики в ее здоровых и разумных проявлениях.
Офицер же, умеющий только командовать, отдавать честь, делать гимнастику, но не знающий основ военного дела и лишенный настоящей офицерской этики, это очень опасный материал для современных милиционных войск, могущих быть сносной вооруженной силой только при наличии хороших и знающих офицеров. Произведенные строевые унтер-офицеры имеют то преимущество, что знают основные приемы своего ремесла, умеют распоряжаться в бою, на походе и на отдыхе; наши же штампованные офицеры этим умением не обладают и это лишает их всякого практического значения. Таково единогласное заключение всех старых офицеров, с которыми я говорил по этому поводу.
На германском фронте еще до революции наши солдаты подметили слабые стороны офицеров, выпускаемых из краткосрочных школ и звали их шестинедельными выкидышами.
Жаль то, что среди этой молодежи много хорошего материала, но над ним надо долго и внимательно поработать. По тому, что я слышал про постоянный состав наших офицерских и инструкторских школ, он работает очень добросовестно, но не в состоянии сотворить чудо, т. е. создать в несколько недель подготовленных для фронта офицеров.
Будь Ставка дальновиднее и спокойнее, она сообразила бы, что гораздо целесообразнее потерпеть пока с недостатком офицеров на фронте, но за то дать школам по крайней мере годичный курс для одной части и двухгодичный для другой части юнкеров. Эго обеспечило бы постепенное пополнение армии все более и более подготовленным офицерским составом.
То же, что мы делаем, это только одна видимость и обман самих себя, ибо на самом деле мы посылаем на фронт совершенно негодных и поэтому даже ненужных ему офицеров, и в то же время бесцельно расходуем кадры той молодежи, из которой к весне могли получиться сносные заместители младших офицеров.
Отсутствие плана и нервность дают здесь те же результаты, какие получились с несвоевременным выбросом на фронт неготовых резервов; все они погибли, не принеся никакой пользы; сохраненные же и употребленные во время —они наверное гнали бы теперь красных обратно за Урал.
Адмирал и Россия имеют полное право повторить Лебедеву зловещий по своему значению упрек: "Вар, Вар, отдай мне мои легионы".
Формирование резервов в тыловых округах было поставлено очень скверно; их считали пасынками, обижали личным составом и снабжением; их замаривали караульной службой и не давали заниматься; едва они начинали делаться чем то похожим на части, их посылали на разные усмирения, а при первой возможности вытаскивали на фронт.
Здесь тоже не было планомерности, системы, способности учесть всю важность этих формирований и поставить их в такие условия, чтобы они могли стать войсками и настоящим усилением фронта.
Таковы итоги шестимесячного пребывания в Омске, тяжелых переживаний, печальных выводов и мрачных заключений. Считался в Омске и уехал из Омска с званием [344] брюзги и пессимиста. В этом отношении характерно письмо моего coслуживца полученное мной в день отъезда из Томска; он сообщает, что, узнав о моем отъезде, Адмирал выразил сожаление о потере хорошего работника, но добавил: "но у него был несносный характер и он вечно со всеми ссорился". Бедный полярный исследователь так и не разобрал, что если я и ссорился, то не ради себя, а ради того же самого дела, о котором так горел сам он.
В Совете Министров рядом с искренними сожалениями о моем уходе, высказывалось и облегчение; один из моих соседей по столу заседаний сказал: "ну что это за военный министр; сидит и критикует; молчит, молчит, а потом все разругает и наговорит кучу неприятностей".
Я польщен этим отзывом; по внешности он верен; жаль только, что говоривший не сумел разобраться в том, что подвигало меня на эту критику, и до сих пор не расчухал, насколько она была справедлива и как следовало бы к ней прислушиваться.
Но на звание присяжного пессимиста я несогласен; я не пессимист, я только привык разглядывать жизнь, анализировать события и делать выводы; началось это еще в училище, развилось на почве увлечения высшей математикой, укрепилось жизнью и двадцатью годами ведения дневника, ежедневного подсчета виденного, слышанного и выведенного. Я не могу скользить по жизни, слишком уже въелась привычка все положить под аналитический микроскоп.
Сейчас, переживая опять последние месяцы моей жизни, когда перед моей больной памятью проносятся Омские события и воспоминания, искренно жалею, что доктор Е. отстоял меня от перехода в потусторонний мир. Я всегда боялся "доживания" жизни, с потерей веры в будущее, и эта опасность теперь на меня надвинулась во всем ее ужасе.
До Омска у меня украли все прошлое; Омский период украл у меня будущее, разбил последние иллюзии, лишил всяких надежд, что я доживу до восстановления России — России, а не своих потерянных прав, которые я похоронил безвозвратно и воспоминание о которых меня даже не тревожит.
До Омска я надеялся на осуществление заветной мечты увидеть опять Россию сильной и здоровой, в новых и разумных формах управления честными и идейными людьми, подвижнически трудящимися на благо своей страны и своего народа.
Надежда эта была сильно потрепана тем, что я видел в Харбине и во Владивостоке, но все же еще теплилась; я продолжал варить и надеяться, что все пережитое и переживаемое нас наконец встряхнет, вышибет много старой дряни и заставит думать иначе и лучше и поступать иначе и лучше. Омск эту надежду доконал, вытравил последние ее остатки каленым железом всего пережитого и испытанного, едкой кислотой проклятых, но неопровержимых выводов беспощадной действительности, сотнями молотов разбившей последние иллюзии и затмившей мрачными, кровавыми тучами последние кусочки голубого неба надежды.
Теплилась надежда на Деникина, но и там все как-то замерло — грозное и мрачное предзнаменование того, что было с нами у Волги.
Боюсь одного: что проклятое Омское болото засосет для своей защиты последние остатки наших армий, в спасении которых последняя надежда на новое возрождение сибирской борьбы за белую идею, уже в новом 1920 году.
1919 год будет проклятым для России годом, более проклятым, чем два его предшественника, ибо он видел, как невероятные ошибки власти и отчаянно скверное управление фронтом свели на нет всю борьбу за спасение России от красного ужаса.
Великие подвиги страстотерпцев и мучеников, героев-борцов за родину усеявших своими костями поля Сибири и обильно заливших их своей кровью, погибли под напором грязи и гноя, порожденных теми из их недостойных преемников, которые дерзкими и грязными руками схватили заветные белые эмблемы и прикрыли ими все свое ничтожество и свои вожделения. [345]
Скромные и безвестные герои, партизаны первых офицерских организаций и офицерских восстаний, мученически страдавшие за Родину, бестрепетно поднявшиеся за нее на смертный бой с ее насильниками, не нашли достойных преемников; оставшиеся в живых и одиноко разбросанные продолжают нести свой тяжелый крест и исполнять свой великий подвиг на берегах Ишима в последних усилиях остановить красный натиск и опять увидеть радость победы.
Дай только Бог, чтобы они не сознавали того, что я сознаю и не понимали того, что я понимаю, ибо это было бы хуже смерти.
Я эту смерть уже пережил и смертельный яд безысходного отчаяния уже выпил в бессонные ночи подведения Омских итогов.
С таким багажом кончаю Омский период своей жизни и качусь к временному Харбинскому гнезду, в печальное бытие печального доживания без прошлого и без будущего.
Будберг Алексей Павлович, барон.
"Дневник белогвардейца"
1919 год.

Вернуться назад