Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...{jokes}




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

Возмущение старого Лейб-Гвардии Семеновского полка.

1820.

История так называемого "бунта Семеновского полка» 1820 г. и настоящее время довольно разъяснена многими обнародованными документами и рассказами современников. К числу последних, — единственно как исторический материал, — присоединяем еще одно сказание — сообщенное нам, при посредстве И. А. Ефремова, в рукописном сборнике, известным ученым, ныне уже покойным — А. И. Афанасьевым.

Рассказ изложен пристрастно и очевидная цель его — оправдать преступление Семеновцев против дисциплины и порядка военной службы; но так как многие подробности и самое изложение свидетельствуют, что автор был современником события и писал под свежим, живым впечатлением происшествия, то все это придает особый интерес рассказу.

К сожалению, мы находим вынужденным значительно сократить его, выпустив в разных местах до 67 строк. Это пропуски не касаются, однако, фактической стороны рассказа, в них заключаются лишь суждения автора о дисциплине, об отношении власти к войску и т. п., — суждения конечно, весьма интересные, потому что они знакомят со взглядами людей 1890-к годов, — но мы их не можем напечатать.

Ред.

Васильчиков 1-й, в котором природа соединила ограниченный ум и большое терпенье, слабый характер и сильное желание возвыситься, недостаток и неразборчивость способов, с помощью пронырства неизвестного, грубого голоса лести, но еще более по духу времени, — Васильчиков 1-й был назначен в начальники гвардии (Все эти отзывы во многом отношении пристрастны; мы имеем документы, которые рисуют Васильчикова 1-го в другом свете. Бумаги эти будут напечатаны на страницах "Русской Старины». Ред.). Чтоб удержать себя на сем месте, ему надлежало исполнить то, чего от него ожидали, т.-е. довести гвардию до мнимого совершенства. Для сего ему необходимо было беспрекословное повиновение. Но так как гвардейскими полками начальствовали люди, из которых некоторые чинами и годами были ему равные, многие умом его превосходящие, то он решился всех их удалить, а начальство поручить своим тварям, в чем и успел. Тут он не расчел одного, что люди, которыми он легко мог управлять, не могли управлять другими.

Семеновский полк достался Шварцу и против него взбунтовался — если можно только назвать бунтом справедливые и законные требования людей, притесненных безрассудным начальником. Шварца нельзя, впрочем, строго судить, нельзя предположить, чтоб человек в здравом уме мог быть столько жесток, несправедлив и низок.

Генерал-майор Потемкин, отлично служивший в прошедшую войну, любимый солдатами, уважаемый офицерами, был душою и командиром полка. Васильчиков 1-й удалил его под тем предлогом, что полк распущен. Шварц, начальник армейского полка, в котором оставил по себе незабвенную память (полк назвали его именем), незадолго пред сим произведенный в лейб-гренадеры, ученик Желтухина, ………………………, по выбору Васильчиков 1-йа, назначен был преемником Потемкина. Шварцу не для чего было стараться не походить на Потемкина. Он, по собственному убеждению, стал поступать совершенно противным образом: ученья пред прежним утроены были, не соображаясь даже с силою людей, и множество больных было следствием сего первого распоряжения; но полк видимо начал маршировать лучше и Шварца хвалили старшие, извиняли младшие! Он перестал пускать солдат на работу, говоря, что они, выправленные на ученье, поработав, теряют солдатскую стойку. Он не боялся причину сию говорить громко. Ее приняли как утончение военного искусства; однако-ж доходы солдата уменьшались, а расходы ежедневно прибавлялись, потому что чистоплотный полковник требовал необыкновенной чистоты и опрятности, и в два месяца 1-я рота употребила свои артельные деньги, на говядину определенные, на щетки и мел. Изнурение и бедность произвели всеобщее неудовольствие, только страх заграждал уста. Шварц, неистощимый в притесненьях, кажется, взялся быть мерилом терпенья русского солдата. Он приказал, чтоб всякий день роты по очереди присылали к нему по 10-ти дежурных, что было названо десятками. Их учил он для развлеченья от дневных трудов в зале, и они были мучениками его бешеного сумасбродства. Их раздевали донага, заставляли неподвижно стоять по целым часам, ноги связывали в лубки, кололи ножами и вилками, рвали усы, плевали в глаза, — одним словом, делали все то, что выдумывал полковник, который в это время лежал навзничь на полу и стучал ногами и руками в землю, и презренные с ненавистью делили чувства победителей Кульма и Бородина!

Наконец верх безрассудства повенчал жестокости. Гренадерские роты были составлены из людей, отличных заслугам и покрытых ранами. Они имели пред прочими ротами особые права и получали двойное жалованье. Из природы вещей проистекающее разнообразие в сих ротах не понравилось, и красивых людей стал переводить, без всяких других заслуг, в гренадерские роты, — заслуженных и старых гренадер, без всякой вины, перемещать в другие, и тем лишал их не только денежных выгод, но и заслуженных почестей, столь драгоценных солдату, ибо они — цена крови!

Явная несправедливость подействовала сильно, и совокупясь с вышеозначенными причинами, довела ненависть до высочайшей степени. Презренья не скрывали, роптали громко и явно косились.

Офицеры, столь же недовольные Шварцом за его грубое и невежественное обращение с ними, не только не старались остановить солдат, но еще внутренне радовались сему движению. Хотя из осторожности никто из них не принимал деятельного участия, но чувства каждого, вырываясь невольно, более и более воспламеняли угнетенных страдальцев. Все кипели и волновались. По привычке к тишине, новость неповиновенья и темная надежда на инспекторский смотр еще удерживали решительный шаг. Один Шварц, занятый ученьями и смотрами, ничего не знал и не подозревал. Наконец давно всеми и с нетерпением ожидаемый инспекторский смотр приспел. Корпусной командир знал об некоторых неудовольствиях солдат на Шварца, но тоже знал, что Шварц любимец великого князя Михаила Павловича. Никогда не умея соображать двух мыслей, Васильчиков 1-й не стал задумываться и искать способа согласить две противоположные выгоды. Он хотел, подобно Александру, рассечь гордиев узел, и вместо того, чтобы быть человеком и генералом, он выбрал роль придворного, дабы сохранить формы, которые одни свято наблюдались. Васильчиков 1-й выехал пред фронт и громко возвестил, "что буде кто осмелится произнести жалобу на начальника, тот будет прогнан сквозь строй». Тогда, отделив офицеров от солдат, начал спрашивать о претензиях. Все, пораженное не столько страхом, сколько удивлением, молчали. Смотр кончился, и солдаты с кипящею яростью и негодованием разошлись по казармам.

Шварц получил благодарность за опрятность и устройство и за хорошее обхождение с подчиненными, и Васильчиков 1-й, довольный насмешкою здравому смыслу, поехал в нему завтракать.

Ободренный Шварц продолжал свои угнетенья, которые тем тягостнее становились, чем способы их выносить уменьшались. Несчастные солдаты, потеряв последнюю надежду, истощив все терпенье и думая еще, что потому только допускают их мучит, что не знают до какой степени страданья они доведены, решились довести до сведения начальства все бесконечные варварские поступки Шварца, но хотели испытать, не образумится ли он сам: столь боялись самой тени ослушанья! Все роты взаимно обещались клятвою не отставать друг от друга, ни в каком, случае. Возложили на государеву роту, так-названную главу полка, обязанность подать первым голос и принесть первую жалобу, — и рота сию честь приняла с радостью и действовать решилась.

После переклички, на которой рота не могла говорить, потому что в строю солдат обязан молчать, рота собралась в казармах и послала просить к себе своего капитана Кошмарева. Капитан приезжает немедленно, и рота единогласно просит его ехать к полковнику Шварцу и объяснить ему, что они угнетены ученьями, разорены не позволением работать на воле и непомерным требованием чистоты и щегольства. На вопрос капитана: "Чем они особенно угнетены?» отвечают: "десятками, и что полковник им особенную сделает милость, если их отменит!».

Капитан обещал все исполнить по их просьбе, приказал роте разойтись, и она разошлась.

Кошмарев тотчас едет к Шварцу, излагает ему происшествие, как было, и просит его войти в положение солдат, которых просьба кажется ему справедливою, и представляет, что упрямство в сем случае может иметь вредные последствия.

Шварц отвечает ему строгим выговором, укоряет в слабости и уверяет, что он завтра все кончит.

Кошмарев уехал, но Шварц, невзирая на свою наружную бодрость, покоен не бал, на себя не надеялся и боялся один показаться солдатам, которых ненависть он знал. Робость с жестокостью часто одна другую рождает.

…………………………………………………………………………………………………

Мог или не мог корпусный командир разобрать сие дело, пришла ли ему мысль усомниться в истине ……………………………………………………. рассужденья, но он постарался заглушить ее, — или вовсе не пришла, — неизвестно! Но следствием сего было то, что он, положась на их свидетельство, решился роту наказать. Какими причинами он тут руководствовался — мудрено решить, потому что двор и ничтожество всегда его делили между собою!

Опасаясь употребить явную строгость, он прибегнул к коварству. Приказав спрятать батальон Павловских гренадер с заряженными ружьями в экзерциргаузе, послал повеление в Семеновский полк, чтобы пригласили капитана Кошмарева с ротою, но без офицеров и в полуформе в экзерциргауз для справки об амуниции. Кошмарев роту повел. При входе в манеж, Васильчиков 1-й их спросил:

 — "Вы недовольны Шварцем?»

 — Точно так, ваше превос.! был единодушный ответ роты.

Тут Васильчиков 1-й изъявил им свое негодование и, окружив гренадерами, повторил вопрос, угрожая крепостью.

Они повторили ответ, хотя чрезвычайно удивились вооружению. Их повели в крепость в 10 час. утра.

Между тем полк отгадывал участь роты, ожидал ее с нетерпением беспокойства. Солдаты ходили по казармам, собирались и рассуждали.

Офицеров никого не было. Долговременное отсутствие их встревожило, сомненья усилились, родился ропот, слышны были нареканья, напоминали друг другу данную клятву; до них доходили глухие вести, которые умножали беспорядок и утверждали в истине предположений. Они почувствовали беду товарищей и движимые обыкновенным толпе великодушием, решились пожертвовать собою, или всем погибнуть, или облегчить их участь!

Между тем наступила ночь. Дежурные офицеры, приехав, восстановили порядок, развели роты по отделениям и все, казалось, умолкло.

Наружная тишина царствовала, но покоя не было. Все молчали, но никто не спал, никто не двигался, но все готовы были. Вдруг в полночь 1-я рота выходит из своего отделенья и идет к прочим, напоминает опасность товарищей, данные клятвы. В одно время все роты на ногах. Напрасно дежурные офицеры останавливают, грозят, просят, — все тщетно! Весь полк нестройными, но единодушными толпами выбегает на площадь и собирается пред госпиталем. Тут, удивленные и обрадованные неизвестною дотоле им свободою, они предаются вполне своему восхищению: друг друга поздравляют, целуют!

Но заблуждение продолжалось недолго. Вскоре вспомнили они цель своего сборища и стали заниматься способами освободить своих товарищей, или в противном случае разделить их участь, наказать Шварца и не показаться бунтовщиками. Они сначала решались не идти в назначенный на завтрашний день караул, ежели не отдадут им государевой роты, под тем предлогом, что им пристроиться не к чему — головы нет! К тому же они почитали государя обиженным, которого роту без него посадили в крепость!

Сею дипломатическою тонкостью, вероятно, надеялись они заслужить милость царя. По сей причине не взяли они и ружей 

Легко, впрочем, быть может, что они в душе были уверены, что царь не обвинит их, потому что они правы; они же государя, который лично давно ими командовал, любили, думали, что его обманывают и ни единого оскорбительного слова против его лица во все время волненья сказано не было. Потом прехладнокровно отрядили 130 человек убить Шварца, но его не нашли. Он, как будто желая оправдать всеобщее к себе презрение, спрятался в навоз. В доме ничего не тронули, кроме семеновского мундира, от которого оторвали воротник, говоря, что Шварц недостоин носить его. Мальчик, у него воспитанный и которого почитали его сыном, попался им; они бросили его в воду, но один унтер-офицер его вытащил, говоря, что он невинен.

 — Вырастет, да в отца будет, тогда еще успеем сладить!

Никакого буйства и излишества не было, хотя некоторые и были пьяны. Хотели-было освободить арестантов, но Преображенского полка офицер, который стоял в карауле, попросил их отойти, и они не покушались более.

Все сии несообразности и противоречия их поступков объясняются, когда вникнешь в их положение. Они думали справедливо, что их притесняют против воли и без ведома государя, и не взяли ружей. Они чувствовали свою справедливость и думали, что им отдадут оную — и ошиблись! Они видели, что Шварц достоин наказанья и хотели его наказать, никак не разбирая, имеют ли на то право.

Мщение в сем случае раздраженной толпы превосходило природную доброту человека, которая оказалась на мальчике. Впрочем, в поступках их оказались те-же чувства и мысли, которые замечаются во всяком необразованном, естественном человеке. Действия привычек и мнений, принятых без рассужденья, или управляли. Так они бросились освободить арестантов по какому-то сочувствию, но вспомнив слово: преступник, оставили их в покое; оторвали воротник от мундира по внушенному уважению к лоскуткам. Впрочем, как требовать сообразности и рассудка от тех людей, которые в первый раз в жизни только догадались, что они мыслить и рассуждать могут? Однако-же со всем основательным страхом не показаться бунтовщиками, они главной цели — спасения товарищей — из виду не теряли.

В сем волнении проходит ночь.

Полковник Ватковский извещает Великого князя. Полковой адъютант Васильчикова 1-го — Бибиков и прочие офицеры, ничего не зная, готовились в караул, но приехав в казармы, с тем, чтобы взять свои отделенья, очень удивились, найдя полк неодетым и в сборе. Они узнали причину, немногие были опечалены. Солдаты обходились со всегдашним почтением и вообще дисциплина не слишком была нарушена.

Генералы, удивленные, встревоженные, но еще более испуганные, вскоре собираются. Они опасались гнева императора и всякий спешил употребить свое красноречие, которое однако-же успеха не имело, потому что справедливые и резки ответы солдат вскоре заставили замолчать людей, привыкших говорить пред молчаливым строем.

Первый приехавший, Закревский, сказал им, "что ему стыдно смотреть на них!»

 — А нам, отвечал вперед выступивший старый гренадер, на котором было 15 ран, ни на кого смотреть не стыдно!

Милорадович и великий князь Михаил Павлович приехали за ним. Первого слушали с почтением, но жаловались на притесненья, говоря, что при нем сего не было; второму отвечали прежним молчаньем... Наконец Васильчиков 1-й, который, под предлогом болезни, присылал только повеления, видя тщету оных, решился выехать сам. Его встретили не радостные клики; неизвестно почему, не взирая на его строгий вид и привлекательную наружность, к нему Солдаты никакого почтенья не имели. Приехав верхом, он спросил причину неудовольствия и почему не хотят строиться.

 — Мы не можем служить с полковником Шварцем, отвечал полк в один голос, а не строимся потому, что нет у нас главной государевой роты.

 — "Шварца я уже отрешил, а назначил к вам генерал-майора Бистрома» — и весь полк поднял радостный крик.

 — Я ваш командир, ребята, закричал Бистром, довольны ли вы?

 — Довольны, довольны! Мы рады служить с вашим превосходительством! Вы своих на работу пускаете!

 — Ну, пойдемте-ж теперь в караул!

 — Нет, ваше превосходительство, в караул идтя не можем, государевой роты нет, — где она.

 — В крепости, сказал Васильчиков 1-й, и ее отпустить нельзя.

 — А нам без нее в караул идти нельзя, возразил полк; ведите и нас туда же, мы также виноваты!

Удивительно было видеть сей полк прежде блестящий, однообразный, одному движению покорный, а теперь превращенный в шумную, нестройную толпу; но еще более удивленья было достойно единомыслие, одушевляющее эту нестройную толпу людей, единомыслие, которым она горела только в часы битвы, предвидимые любимым начальником. Тогда почитали их героями, теперь — бунтовщиками! Тогда они забывали себя для пользы общей, — теперь хотят напомнить о своих страданиях! Благодарность тяжела, мщение легко!

Между тем Васильчиков 1-й послал повеление егерскому полку занять семеновский казармы, где находились ружья; приказал вывесть все прочие пехотные полки. Оба полка кирасирские, гвардейская артиллерия и два загородные полка были приготовлены. Все генералы вместе и по одиночке уговаривали семеновцев повиноваться, идти в караул, — они всякому отвечали с почтением и покорностью, но пребыли, тверды в своем намерении. Потемкину сказал:

 — Ваше превосходительство! не просите, мы вас любим, и нам больно будет не послушаться, но делать нечего: товарищи погибают!

Великий князь ничего от них добиться не мог — молчали.

Желая солдат попугать, распустили под рукою слухи, что на них идет конница и готовы 6 пушек. "Мы под Бородиным и не то видели», возразили они. После сего с радостью приняли вызов идти в крепость. Хотели полк вести рядами, но они не пошли, говоря: "мы под арест идем, как, ни идти — лишь бы там

там спешили пользоваться минутным облегчением бесполезного и тягостного бремени. Офицеры пошли с ними. В крепости, сойдясь с государевою ротою, они сказали: "вы вчерась за нас заступались, а мы нынче — за вас!»

В городе волнение и тревога не переставали. Полки ходили беспрестанно; пушки везли, снаряды готовили, адъютанты скакали, народ толпился, в домах было недоумение, не знали, что придумать и что предпринять, опасаясь бунта, я даже мудрено, как страх никакой опасности не произвел настоящей.

Васильчиков 1-й не расчел, что ежели Семеновский полк бунтует от того только, что он недоволен Шварцем, то два взвода достаточно для усмирения безоружной толпы; ежели он предполагал другие причин, то сии семена неудовольствия существовали уже во всех гвардейских полках, и принятые меры могли обратиться во вред, потому что все угнетенные и негодующие были собраны вместе, и одна искра могла воспламенить всеобщий пожар бунта. Но на бунт ничего похожего не было, чего Васильчиков 1-йу нельзя было не знать, если знать только он что-нибудь мог, или хотел. Вероятно, что Васильчиков 1-й всеми этими приготовлениями желал в главах государевых волнения Семеновцев показать бунтом и придать мнимою опасностью важность делу, которое само по себе ничего назначило и до сей даже точки были доведены солдаты только его неосмотрительностью.

Посему видно, что неудовольствие государя и сопряженная с ним потеря места, его более ужасали, нежели клятва несчастных и справедливое негодование России.

Еслж-б он знал расположение умов, как счет пуговицам, то легко бы мог предвидеть последствия своей строгости неуместной.

Узнавши обстоятельнее о первом движении, он бы увидел в нем не частное неудовольствие одной роты, но справедливое неудовольствие всего полка, равно угнетенного выбранным им самим начальником. Если-б он тогда же назначил инспекторский смотр, вместо того, чтоб сажать солдат в крепость, а на смотру принял бы дельные жалобы и, уважив справедливость оных, отрешил бы Шварца, так как он чрев несколько часов и сделал, то смело можно ручаться, что полк никогда бы не дошел до крайности неповиновения, но еще благословил бы его справедливость, а посторонние похвалили бы его благоразумие. Он неповиновение власти принял за бунт, не рассмотревши не только что законна-ли она, но даже благоразумна-ли и есть-ли способы исполнить ее предписанья. Ежели солдат не должен рассуждать, и так как нет возможности повиноваться безрассудству, то не всякое неповиновение достойно наказания. Васильчиков 1-йу показалось гораздо легче за свою вину казнить других.

Ежели бунтом назвать неповиновение законам, то первый бунтовщик — Шварц, потому что он поступал против законов; но нарушенье законов солдатами было природным следствием "поступков Шварца. Если-б вздумалось Шварцу приказать разграбить дворец, вероятно, что и самые страстные охотники дисциплины скажут, что полк имел право не слушаться его и представить его повеленье на вид высшему начальству, не для того, что дворец тут замешан, но потому, что поступок сей противозаконный, а высшее начальство не терпит нарушенья законов. Тут случай подобный. Шварц учинил в непозволительное время, не соблюдал праздников, бил солдат за ученье, и за всякие безделицы наказывал строжайшим образом, чем преступил законы не только здравого смысла и человеколюбия, но и законы военного устава, где подобные поступки именно запрещаются. Следовательно, полк, упираясь на существующий устав и предполагая, что и высшее начальство сего терпеть, не может, решился принесть прописанную выше жалобу на нарушителей законов; а тот не бунтует тем, что выставляет беззаконные поступки бунтовщика.

Пусть один здравый смысл разберет и решит, кого тут обвинять надобно? Солдат-ли, которые, не в состоянии будучи более сносить все несправедливые истязания начальника, пришли сказать прямо, законным порядком, потому что рота во всякое время может говорить с своим капитаном, — или тех, которые дали им начальника неспособного управлять ими? Всякий бунт предполагает насилие. Они угроз не употребляли, ружья оставили в казармах и добровольно пошли в крепость. Сей поступков мог повредить их делу, но вины им не придал. По всему, кажется, что все сие можно было кончить, не упоминая слова бунт, и никому не показав, что бунтовать можно.

На другой день Васильчиков 1-й, из предосторожности, положил полк разделить на части и разослать по разным городам. Для сего снова все генералы съехались в крепость уговаривать солдат разделиться. Они долго не соглашались, наконец, просьбы и уверения Милорадовича подействовали. Еще полагаясь на высшее правосудие, они покорились судьбе своей. 2-й батальон решили отослать в Кексгольм, 3-й морем в Свеаборг, а 1-й, для производства над ним военного суда, оставит в крепости.

Приняв сии меры, Васильчиков 1-й успокоил жителей, но сам покоен не был. Он чувствовал себя виновным, по крайней мере, в неблагоразумии и знал, что Милорадович не преминет довести до сведения императора все происшествие в истинном его виде. Первое потому, что граф, всегдашний защитник невинных, особенно воинов, свидетелей и сподвижников его славы и потому еще, что Милорадович личный соперник Васильчиков 1-йу, который своими происками успел заступить его место в начальстве гвардии.

Васильчиков 1-й знал, что граф писал уже к императору и решился попробовать пожертвовать всеми, чтоб оправдать только себя. Странно показаться может, что в президенты суда избран человек, который никогда не отличался глубокими сведениями и еще более справедливостью.

Но вот причины. Полагаясь на деспотический и сумасбродный нрав судьи, Васильчиков 1-й думал, что никто скорее Л* не обвинит младших в деле со старшими, а справедливость могла бы тут помешать. Второе, хотелось угодить государю, выбрав человека им любимого и потешить, сей надежной доверенностью самого Л *, которого он боялся. После сего послал он с адъютантом своим, ротмистром Чаадаевым, государю полное донесение всего случившегося. В сей любопытной бумаге он, обвинив всех — Шварца в неумении командовать, солдат в нехотении повиноваться и офицеров, как не оказавших должной твердости, в подобных обстоятельствах — кончил наказать всех строжайшим образом. В ожидании ответа, довольный уверенностью — пострадать не один, заперся дома и никому не показывался под предлогом болезни.

3-й батальон, отправленный сухим путем в Кексгольм, дошел довольно хорошо, потерпев только от наставшей погоды и сильного морозу, ибо им не дали времени взять ничего теплого. 2-й, отправленный морен в Свеаборг, был гораздо несчастнее. Их в Кронштадте не приняли, потому что повеленье было тотчас отправить батальон в путь; но как мореплаванье уже кончилось и готовых судов не было, многие перемерли от простуды, другие от духоты, некоторые от недостатка пособий. Наконец ужасные три дня кончились; солдат посадили на поспевшие три фрегата и отправили в Свеаборг. Поднявшаяся буря разделила корабли и отбросила один в Ревель, а о другом долго не знали, где он. Причина, заставившая Васильчиков 1-йа поступить столь жестоким образом с людьми, которых он, если не в бумаге к императору, то в душе еще более признавал невинными, было одно желание оправдать себя, показав государю их бунтовщиками, которых опасно в городе держать. Не мог он сказать, что поступает, таким образом, для примера, потому что, по словам сей же бумаги, пример ослушанья Семеновского полка имел более хорошее, чем дурное влияние на прочие войска. Если он не достиг цели, то но крайней мере нельзя сказать, чтоб его остановил выбор средств.

В столице между тем уныние и ропот был всеобщий. Гвардейские полки грозили вступиться за товарищей. Находили подброшенные прокламации. Люди, одни тронутые бедственным положением солдат, другие по одному желанию перемены, поджигали неудовольствие. Жители опасались возмущения. Полки переведены были (?) ночных разъездов: многих хватали по улицам и воинским судом угрожали. Полиция скакала с обыкновенною деятельностью и разгоняла толпы народные. Семеновские казармы опустели и затихли; одни жены и дети, которые останавливали толпы прохожих со слезами и спрашивали, не знают-ли чего об участи мужей и отцов, рассказывали жестокости Шварца в подробности происшествия, как будто утешаясь известностью в наказании несправедливости. Крепость, в которой томились несчастные остатки прекраснейшего полка, наводила мрачный ужас и содроганье за узников; страшились всего, что может выдумать мщение и сокрыть мрак.

Родственники отправленных офицеров, не имея об них никакого известия и почитая их погибшими, в извинительной горести обвиняли Васильчиков 1-йа. Милорадович везде говорил, что в ногах у государя будет просить его выслушать, доказывал всем известную невинность семеновцев и поджигал общее справедливое негодование на корпусного командира.

Все общество разделилось. Большая часть поддерживала Милорадовича; меньшая — защищала Васильчиков 1-йа; некоторые заступались даже за Шварца, которого уже на третий день отыскали.

Положение всех было нерешительное и затруднительное. Никто не знал мнения государя, и все ожидали его с равным нетерпением, потому что уже всякий объявил свое. Неизвестность, присутствие шпионов раздражали ожидание в обществе. Л* деятельно продолжал суд и, сверх чаяния, оправдывал семеновцев, потому что он, справедливо презренный в мыслях общества многими жестокостями и некоторыми убийствами, воспользовался сим случаем примириться с общим мнением. Его намерение жениться на знатной и богатой девушке сего требовало. Васильчиков 1-й был, или сказывался больным.

Вдруг указ императора решил неизвестность, прекратил споры и суд, наложил молчание на мнения и удивил всех скоростью и неожиданностью приговора. Сим указом повелено: всех нижних чинов в полки раскассировать, офицеров перевесть обыкновенными порядком в армейские полки, а 1-й батальон и Шварца предать военному суду (См. письмо императора Александра I-го от 5 ноября 1820 г. к Аракчееву о "бунте Семеновского полка», "Русская Старина» т. 1, изд. первое, стр. 63 — 65; изд. второе стр. 480 482. Вот письма императора Александра I-го, при которых быть отправлен известный приказ его по армии о беспорядках в Семеновском полку:

 

  1. Господину московскому военному генерал-губернатору, генералу от кавалерии князю Голицыну. Вы легко можете судить с каким прискорбием принял я известие о неслыханном никогда в российской армии происшествии, случившемся лейб-гвардии в Семеновском полку. Из прилагаемого при сем в копии отданного мною по армии приказа и повеления командующему гвардейским корпусом, усмотрите вы какие меры посему взяты мною. Препровождаю сие для сведения вашего, и соображения в нужных случаях ваших по оному отзывов.

"Александр».

 

  1. Командующему гвардейским корпусом генерал-адъютанту Васильчикову 1-му. С душевным прискорбием получил я рапорт ваш от 19-го октября о неслыханном и постыдном происшествии случившемся Лейб-Гвардия в Семеновском полку. Из прилагаемой при сем копии с отданного мною по армии приказа усмотрите вы суждeниe мое о сем приключении и сделанное на счет полка сего мое распоряжение. Сердечно больно было мне расстаться с прежними моими сослуживцами, но сего требовала честь российской армии, российского мундира. Полки оную составляющие должны внушать справедливо полную доверенность; кольми паче носящие имя российской гвардии. Нынешний состав лейб-гвардии Семеновского полка, после случившегося в оном своевольства, потерял таковую доверенность, и посему не мог уже более существовать в нынешнем его положении. Честь имени сего полка, по всей справедливости, следует сохранить; на укомплектование коего достаточно отличных воинов в Российской армии.

При объявлении прилагаемого приказа повелеваю вам внушить всему гвардейскому корпусу важность преступления нижних чинов лейб-гвардии Семеновского полка, и наказания им понeсeнного, которое да послужит примером прочим к удержанию их навсегда в должном порядке.

"Александр».

Письма эти в копиях сообщены нам П. А. Ефремовым. Ред.

 

Указ немедленно был разослан по батальонам Семеновского полка. Как громом пораженные, слушали семеновцы его чтение; некоторое время самым себе не верили, — наконец, после продолжительного окаменелого молчания, зарыдали, облились слезами, обнимали друг друга, прощались на веки, как будто шли на верную смерть и с негодованием укора показывали на многочисленные свои раны, как будто желая сказать: того ли мы за них ожидали?... И люди, которые смыкались тем теснее, чем убийственнее был огонь, и от одного слова против воли рассеялись по земле.

Офицеры тотчас получили повеленья развести порученные им отряды по назначенным полкам. Как будто желая усугубить мученья солдат, провели их в виду Петербурга, но зайти не позволили. В самом городе их жены и дети, которых выслали, представляли зрелище не менее горестное, но более плачевное: в стужу, в сырость их спешили гнать толпами; полунагие женщины с грудными младенцами и дети воплями и рыданием оглашали воздух. Напрасно просили несколько часов сроку, чтобы забрать свои пожитки, напрасно больные и слабые молили о помощи. Само небо казалось от них отступалось...

…………………………………………………………………………………………………

Некоторые офицеры бывшего Семеновского полка являясь точно достойными своего звания. Один из них, подпоручик М... по многократном представлении, что у людей нет сапогов и получив в ответ, что его дело вести, а не представления делать, употребил свои 2.000 руб. и пошил сапоги им. В извинение многих их оправданию некоторых должно сказать, что сделали бы тоже, но не имели способов.

Участь сих несчастных решалась, но оставались юнкера. Не знали к какому классу их причислить. В приказе сказано: нижних чинов перевесть в разные полки, также и офицеров, по обыкновенным переводам, т.-е. с повышением. Так как юнкера дворяне, то их на деле никогда не смешивали с нижними чинами, тем более, что они, прослужа год в гвардии подпрапорщиков, имели право выходить в армию офицерами. Васильчиков 1-й сделал об этом запрос, но получил выговор за то, что осмелился рассуждать и повеление поступать, по словам закона. Юнкеров перевели теми же чинами, вскоре однако-ж почувствовали ошибку и бесполезную несправедливость и отдали им чины.

Сей случай, сам по себе ничтожный, ясно доказывает, сколь мало Васильчикова 1-го уважали. Легко быть может, что тут действовала досада, произведенная историею.

Васильчиков 1-й, распорядившись с Семеновским полком, как выше сказано, читал указ во всех прочих гвардейских полках.

…………………………………………………………………………………………………

Офицерам говорил речь, в которой желал доказать вредные следствия свободомыслия и кончил угрозою, что со всем будет то же, что и с Семеновцами.

…………………………………………………………………………………………………

Собравши всех генералов и обретясь к Розену и Потемкину, которые более прочих против него восставали, приказал им теперь молчать, потому что сам государь с ним был одного мнения. Сильнее аргумента он употребить не мог, и действительнее никак. Всем полкам делал инспекторские смотры, на которых принимал уже жалобы солдат, а командирам советовал быть поосторожнее.

Солдаты тотчас почувствовали перемену обращения и начали узнавать права свои, которые одними были отняты, а другими забыты. Случилось, что обыкновенно при сем случается: одни начали требовать, а другие не хотели уступить; одни свергали иго, другие не умели его упрочить. Желание порядка нового с привычкой к старому боролись. Самовластие узрело соперника в безначалии, волнение было сильное. Умы возгорались, кипели мщением, негодовали на несправедливое требование, рассуждали о бесполезности многого и грозили показать себя людьми, отмстив правителям. Трудно было предположить, что все это могло окончиться; час от часу броженье умножалось. Вдруг объявлен поход. Поход порадовал многих, опечалил некоторых, польстил надеждою всем и произвел желаемое действие, обратив ум к другому предмету.

Никто, еще не знал, куда идут. Правительство, зная пристрастие войска к походам заграничным, распускало слух, что пойдут в Италию. Тогдашние ее политические дела были благовидным сему предлогом. Вскоре однако-ж заметили хитрость и увидели настоящую цель сего движения — цель, чтобы чем-нибудь занять войско. Открытие сего намерения умножило недоверчивость к правительству и произвело новые беспорядки. Солдаты с радостью хотели идти заграницу, потому что там прибавляли жалованье, пища была лучше и, чувствуя в них нужду, с ними обходились человеколюбивее; а в теперешнем походе видя одну перемену места, а совсем не своего положения, принужденные оставить семейства, некоторые заведения и к тому же, не видя никакой пользы от трудов своих, роптали, и говорили: "мы идем бит невидимку»! Офицерское положение было и того хуже. Удаляясь от пособия столицы, они разорялись излишними расходами или, покупая дорогими ценами вещи, нужные для похода, и за бесценок отдавали свои экипажи, мебель и пр. И за все сие беспокойства, не предвидя ни чего, кроме скуки, досадовали и не всегда были скромны! Еще более умножало их негодование то, что всем сим обязаны они жертвовать прихоти одного человека, которого они не уважали и давно любить перестали.

Все сии причины, соединяясь, заставили скорее вывесть гвардию, нежели думали, и без них вероятно бы ее только что пугали походом.

На дороге их встретил Государь, возвращавшийся из Лайбаха; осмотрел все полки и хотя они далеко были от порядка, но он хвалил все и казался всем доволен. Вскоре отнял дивизии у Розена и Потемкина; Васильчикова 1-го и Желтухина, который формировал новый Семеновский полк, наградил.

Теперь 60 тыс. отборного войска рассыпали по всей Польше, беспрестанно заняты и ничего не делают, угнетены бесполезными трудами и лишены надежды видеть когда-нибудь сему конец.

Вот положение солдат! Офицеры может быть еще несчастнее: всякий из них получил образование и готовился употребить оное в свою пользу, и теперь лишены всякого упражнения, удалены от людей рассуждающих, разделены меж собою, обречены, составлять часть будущей машины, и отданы на жертву скуки и разврата.

…………………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………………

Полтора года продолжалось изгнание гвардии. Наконец после смотра под Бешенковичами, где был дан великолепный обед от офицеров царю, они были возвращены.

По приходе в С.-Петербург, впал в немилость Левашов. Васильчиков 1-й, получивший ленту, был отставлен от начальства гвардиею и впал в первое ничтожество, из которого ему, для покоя младших и для чести старших, никогда бы выходит не следовало.

На его место поступил Уваров, известный своею глупостью; но после Васильчикова 1-го и он показался хорош.          …………………………………………………………………………………………………

Сообщ. А. И. Афанасьев.



Название статьи:   {title}
Категория темы:    Александр I Русская Гвардия Российская империя
Автор (ы) статьи:  


Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!




Комментарии (0)   Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна !

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"



I Мировая война Артиллерия Белое движение Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Вольфганг Акунов Декабристы Древняя Русь История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Покорение Кавказа Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Фортификация Французская армия
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество» Издательство "Рейтар", литература на историческую тематику. Последние новинки... Новые поступления, новые номера журналов...




ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...