Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...
Состав офицеров имеет решительное влияние на качество всей армии. Каковы офицеры, такова и армия. Дух, оживляющий корпус офицеров, есть дух всей армии.
В. А. Самонов




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

Кокошкин, Федор Федорович

Федор Федорович Кокошкин

1871 — 1918.

I

Мысленным взором окидывая жизнь Ф. Ф. Кокошкина и стараясь уловить господствующую черту его личности, я прихожу к заключению, что этой господствующей чертой была — грация. Ведь грация состоит в способности достигать значительнейших результатов при наименьших видимых усилиях. Эта именно способность и лежала в основе духовной природы Кокошкина. Он жил кипучей и чрезвычайно разносторонней духовной жизнью. Менее всего он замыкался в какой-нибудь одной узко-определенной сфере. Он обладал страстным темпераментом, душой в высшей степени отзывчивой на впечатления бытия, на глубокие вопросы права и морали, на волнующую прелесть поэзии и искусства, на повелительные призывы гражданского долга. И каждая из этих стихий его душевного мира достигала в нем чрезвычайной значительности и глубины своего внутреннего содержания. При том эта живая разносторонность его духовных интересов соединялась в нем с чарующей талантливостью натуры и, благодаря этому, все те мысли, которые он высказывал письменно или устно, и все те поступки, которые он совершал в частном или общественном жизненном обиходе, неизменно сверкали блеском яркой одаренности.


Федор Федорович Кокошкин

Вот почему он был одновременно крупным ученым, блестящим оратором, несравненным политическим дебатером, ярким публицистом, самоотверженным и стойким гражданином, знатоком поэзии, тонким ценителем всего прекрасного.

Какой громадный душевный груз! При такой исключительной много содержательности иной человек оказался бы слишком тяжелым для окружающих, слишком преисполненным собственной значительности, напыщенным и чопорным. Ни малейшего намека на чопорность и напыщенность не было в натуре Кокошкина. Он был прежде всего грациозен в своем духовном складе, он умел носит свою духовную значительность легко и свободно, никому не наступая на ноги, без малейшего намека на педантизм, — этого злейшего врага грациозности.

Видя Кокошкина в первый раз в обществе, вы могли принять его просто за чрезвычайно живого и талантливого доброго малого, — так он был прост, непринужденен и духовно-подвижен, так он был чужд всякой наклонности подавлять других своим авторитетом. Но вот, в течение разговора затрагивался какой-нибудь серьезный научный или общественный вопрос, и вдруг этот «добрый малый» приводил вас в изумление такой тонкостью мысли, неотразимой убедительностью аргументации и глубочайшей эрудицией, что вы, широко раскрыв глаза от неожиданности, могли только сказать себе: «Так вот он каков!». А он, между тем, уже опять вел непринужденную беседу о пустяках, сверкая остротами, заливаясь ясным смехом, цитируя какие-нибудь юмористические стихи также легко и грациозно, как за минуту перед тем разбирал перед вами тончайшие юридические или политические проблемы.

Есть люди, которые в своих речах стараются показать больше, чем имеют в уме и за душой. Это — педанты, пустопорожние слова которых так же несносны, как натужный крик безголосого певца. Есть люди, которые дают ровно столько, сколько имеют в уме и за душой. И после одного-двух разговоров с ними вы чувствуете, что они уже целиком истощены и с ними уже скучно. Но есть и такие люди, в которых, — чем вы больше сходитесь, — тем яснее раскрывается перед вами все большая душевная глубина. К таким- то людям и принадлежал Кокошкин. Он много давал окружающим и всегда в нем самом оставался еще значительный избыток. Когда он прославился как политический деятель, людям, восхищавшимся его талантами политического бойца, наверно не приходило и на мысль, что этот глубокий юрист, знающий все конституции мира, как свои пять пальцев, может целыми часами толковать с Вячеславом Ивановым о тончайших тайнах стихосложения, вникая в их эстетическую прелесть. Таких потаенных уголков в лабиринте его души было много. Не сомневаюсь в том, что многие и многие, рукоплескавшие Кокошкину на политических митингах и восторгавшиеся его выступлениями в Государственной Думе, были убеждены, что вся его душа целиком ушла в вопросы о всеобщем избирательном праве, о парламентаризме и т. п. И как бы они были изумлены, узнав, что Кокошкин с не меньшим увлечением предавался изучению богословских вопросов и канонического права! Недаром, когда в 1917-м году конституционно-демократическая партия настойчиво выдвигала Кокошкина на разные министерские посты, он, долго отказываясь от всех этих предложений, наконец, заявил, что в крайности пошел бы на пост... обер-прокурора Синода. Через несколько дней ему сообщили, что духовные члены Синода сомневаются — достаточно ли он религиозен. Кокошкин улыбнулся и заметил: «Если-б они знали, что в этом отношении я превосхожу некоторых из них»...

Такая кипучая и богатая разнородность духовных интересов может получить характер разбросанности, если в натуре человека нет того основного стержня, на который нанизываются отдельные устремления и порывы души.

Был ли такой стержень у Кокошкина? Ответ на этот вопрос находим в очерке его жизни.

II

Кокошкин родился в 1871-м году. Он был внуком известного в истории русского театра драматурга и директора Московских государственных театров в первой половине XIX ст., Ф. Ф. Кокошкина. Не от деда ли унаследовал внук тяготение к литературе и поэзии, эстетический вкус и художественные интересы, которые служили таким чарующим и для многих неожиданным дополнением к его юридической эрудиции и к его политическому темпераменту?


Итак, Кокошкин происходил из московской дворянской семьи. Но родился он не в Москве, а в г. Холме, Люблинской губернии, где его отец служил комиссаром по крестьянским делам.

Отец умер, когда Кокошкин был младенцем, и помнить себя Кокошкин стал уже в г. Владимире, где его мать, по смерти мужа, занимала место начальницы земской женской гимназии.

Недавно скончавшийся в Бельгии Влад. Фед. Кокошкин оставил нам интересные воспоминания о детских годах своего брата. (Они были напечатаны в «Последних Новостях» за 1928-ой год, № 2493). В тех фактах, которые приведены в этих воспоминаниях, выпукло выступают перед нами некоторые черты характера, дающие ключ к пониманию последующей деятельности Кокошкина. Это — во-первых, чрезвычайная живость характера, чрезвычайная и физическая и духовная подвижность, соединенная с кипучей работой творческого воображения, и, во-вторых, врожденное стремление к независимости, постоянные протесты против всяких попыток подчинить его сторонней опеке, стремление во всем и всегда быть совершенно самостоятельным.

Когда к детям была приставлена француженка- бонна, маленький Федя прежде всего побежал к матери с вопросом, как сказать по-французски: «я сам». И тотчас вслед затем заявил бонне: «А одеваться я буду всегда moi-m?me». Он спешил этим сразу оградить свою самостоятельность, пуще всего боясь стать предметом манипуляций бонны, одна мысль о которых заранее уязвляла его младенческое самолюбие. Таким и остался он на всю жизнь, — по справедливому замечанию автора этих воспоминаний, — «С самых малых лет и до самой своей смерти он не любил ни в чем помощи, всегда действовал «moi-m?me».

Нередко люди, усиленно дорожащие собственной независимостью, не терпят проявления этой черты в других людях и даже бывают склонны деспотически властвовать над окружающими... Кокошкин был от природы совсем иного душевного склада.

При прохождении гимназического курса во Владимирской гимназии он учился блестяще и неизменно был первым учеником в классе. Но ему были как нельзя более чужды обычные черты типического «первого ученика». Он не был любимчиком начальства и никогда не становился в высокомерную позу «модели» для толпы товарищей. Всегда он являлся душою класса и наиболее дружил с самыми отчаянными, но живыми и способными товарищами.

Смелость, даже озорство, оригинальность и независимая самостоятельность — вот что пленяло его в людях^ как нечто родственное основам его собственной натуры.

Я обращаю внимание читателя на эту его черту, потому что она, на мой взгляд, объясняет многое в его политической деятельности. Он был страстным борцом за принципы свободы, ограждающей достоинство человеческой личности, не потому, что так написано в популярных политических прописях, и не потому, что он умозрительным путем создал себе теоретический идеал политических требований, чуждых подлинным наклонностям его природы, как это бывает у людей, у которых «ум с сердцем не в ладу», а именно потому, что любовь к свободе и независимости коренилась глубоко в интимнейших недрах его души.

Что же касается «теоретических построений», то они-то как раз первоначально повлекли Кокошкина на пути, отклонившие его от природных влечений его натуры.

Как ни увлекался юный Кокошкин поэзией и литературой, как ни обширна была уже тогда его литературная эрудиция, но, по окончании гимназии, он поступил на юридический факультет Московского Университета. Из напечатанных после смерти Кокошкина писем его к приятелю, мы узнаем, что в этом выборе факультета играла роль та же эстетика. Кокошкина, прежде всего, привлекала к себе красота последовательно-законченных построений юридической мысли.

Юридический факультет он прошел блестяще. Профессора немедленно оценили его дарования и поняли, какой неподдельный бриллиант получит в его лице русская наука. В 1893-м году Кокошкин, окончив университетский курс, был оставлен при кафедре государственного права для подготовки к профессуре. И вот, я отчетливо помню, как в середине 90-х годов на московских профессорских журфиксах все чаще стало упоминаться имя Кокошкина, как подающего большие надежды блестящего государствоведа, и, — это особенно любопытно, — всегда при этом прибавлялось, что Кокошкин принадлежит к той группе молодых юристов, которая обнаруживает склонность к политическим взглядам правого оттенка.

Да, на первых порах никто не предполагал, что Кокошкину предстоит в будущем стать одним из лидеров ярко-оппозиционной партии. И, действительно, в университете и тотчас по окончании университетского курса, Кокошкин был далек от политического радикализма. В юриспруденции его первоначально привлекала не стихия общественности, а формальная красота теоретических построений, дававшая удовлетворение его ясному уму и эстетическому чувству. И он влекся к тем холодным, формально-теоретическим конструкциям, которые имеют такую обаятельную силу в сфере отвлеченной игры ума и которые рвутся, как паутина, при малейшем соприкосновении с запросами реальной жизни.

Но мы уже знаем, что в натуре Кокошкина глубоко были заложены прирожденные инстинкты чести, стремление к независимости личности, к свободе. И достаточно было немногих импульсов, чтобы эти инстинкты вырвались наружу и помогли Кокошкину «найти самого себя». Эти импульсы пришли с двух сторон — и от науки, и от окружающей общественной среды. В 1897 и 1898 г.г. Кокошкин отправился заграницу, в научную командировку, которую он так поэтически описывает в упомянутых выше письмах к приятелю. Там у него завязалась дружеская связь с Иеллинеком. Там его научная мысль, вырвавшись на простор из круга идей, преподававшихся с московской кафедры государствоведения весьма «охранительно» настроенными профессорами, стала лицом к лицу с новыми проблемами, освещавшими глубокую связь юриспруденции с подлинными жизненными интересами. А, возвратившись в Москву к началу 1900-го года, Кокошкин попал в атмосферу разгоравшегося общественного движения, направленного как раз на завоевание свободы и общественной справедливости. И вот, кабинетный ученый превратился в политического борца, и требования общественной правды, ворвавшись в тишину его учёного кабинета, вызвали в нем глубокий пересмотр и научного его мировоззрения.

Обычно, люди в отношении изменения своих политических взглядов и настроений проделывают путь — от юного радикализма к умеренности зрелого возраста и к старческому консерватизму. Но бывают и исключения из этого психологического закона. Ярким примером таких исключений может служить Гладстон — консерватор в начале своей политической карьеры и смелый и решительный либерал в середине и в конце её. К этим политикам гладстоновского типа принадлежал и Кокошкин. Кокошкин стал радикалом не потому, что в юности, с чужого голоса, затвердил радикальные словечки и увлекся модными среди молодежи бунтарскими настроениями, и не потому, что личные невзгоды озлобили его против существующих порядков, а потому, что упорная самостоятельная работа мысли и серьезно пережитые впечатления от общественного опыта осветили ему жизненную правду выдвигаемых политическим радикализмом требований. Такой радикализм, не навеянный мимолетными впечатлениями юности, а выросший из глубокой внутренней работы духа зрелого возраста, прирастает к человеку прочно и уже не спадает с него ни при каких частичных и временных разочарованиях.

С 1900 года Кокошкин становится гласным московского губернского земского собрания от Звенигородского уезда. В 1903-м году он избирается членом губернской земской управы и начинает энергично работать во многих комиссиях. Одновременно он берет на себя обязанности помощника секретаря московской городской Думы и вступает в полуконспиративный земский кружок «Беседа», организованный Д. Н. Шиповым и кн. Долгоруковыми. Вое это предрешает дальнейший путь его политической деятельности. Он читает лекции в университете, работает над диссертацией, но теперь он уже не только ученый. Чувство гражданского долга и темперамент политического борца вспыхнули в его душе с неудержимой силой, лишь только он соприкоснулся с начинавшимся политическим движением, которое вскоре охватило всю Россию. Тесные дружеские связи, основанные на глубокой общности идей и стремлений, спаяли его теперь с той группой земских и городских деятелей, которая вступила тогда на путь политической борьбы под давним лозунгом русского прогрессивного земства: демократическая конституция и глубокие демократические социальные реформы.

В своей автобиографии и в своих речах Кокошкин сам называет Муромцева, Астрова, кн. Долгоруковых, Н. Н. Щепкина, кн. Шаховского, Головина, как тех лиц, с которыми он прежде всего близко сошелся при первых же шагах на поприще общественной работы и которые приобщили его к группе земских- конституционалистов. А вступив в эту группу, Кокошкин немедленно занял в ней выдающееся положение одного из тех деятелей, на которого с полным основанием были возложены лучшие надежды. Его эрудиция в области государствоведения была изумительна. Его конституционно - демократические убеждения как нельзя более отвечали стремлениям этой группы. Его несравненный талант политического дебатера выдвигал его в первые ряды бойцов при полемических схватках с противниками. И ко всему этому присоединялись открытый и благородный характер, живая общительность, верность дружеским связям, готовность беззаветно служить общему делу, способность загораться боевым энтузиазмом.

1904-1905 года были временем кипучего участия Кокошкина в «Союзе Освобождения», в организационном бюро, создавшем политические земские съезды, и в самих этих съездах.

Вместе с Муромцевым Кокошкин составлял вносимые на обсуждение этих съездов конституционные проекты, не раз выступал докладчиком по этим проектам и не раз одерживал блестящие победы в политических дебатах при их обсуждении.

Тогда-то один английский парламентарий, попавший на заседание одного из земских съездов, пришел в восторг от полемической диалектики Кокошкина и воскликнул: «Вот — прирожденный дебатер!».

В 1905-м году Кокошкин явился одним из основателей конституционно-демократической партии и, конечно, вошел в состав её центрального комитета.

Когда в 1906-м году открылась избирательная кампания перед выборами в первую Государственную Думу, никто не сомневался в том, что Кокошкину предстоит блестящая роль в первом русском парламенте. В избирательной кампании 1906-го года он принял самое деятельное участие, и каждое его выступление на политических митингах было истинным его триумфом.

Как политический оратор, Кокошкин поистине магнетизировал аудиторию. Кто слышал его впервые, тот в начале его речи испытывал недоумение и спрашивал себя, на чем же основана слава этого оратора? Произношение Кокошкина было не чисто, он не выговаривал некоторых звуков, шепелявил; его голос был однообразно-криклив, лишен музыкальных модуляций. Казалось, -в первые минуты, что такой оратор должен скоро утомить слушателей. А между тем через несколько секунд после начала его речи вся аудитория, хотя бы в ней было немало и его политических противников, уже с величайшим подъёмом внимания, не дыша от восхищения, следила за каждым его словом, готовая часами сидеть, не шелохнувшись, под обаянием его чар.

В чем заключалась тайна этого очарования? Во- первых, в глубокой искренности каждого слова Кокошкина; во-вторых, в необычайной ясности его мысли и, в третьих, — в неисчерпаемом богатстве тонкой и неотразимо-убедительной аргументации, которою каждая его мысль была обставлена. М. М. Винавер в очерках, посвященных Кокошкину, совершенно правильно определяет своеобразную особенность ораторского дарования Кокошкина. Это был оратор-педагог. Он не ошеломлял слушателя неожиданными словесными эффектами, не опьянял его жгучими тирадами. Он брал слушателя в плен такой ясностью и убедительностью обильных доводов, преподносимых в такой удобопонятной форме, что слушатели начинали испытывать чувство, как будто оратор воспроизводит их собственные мысли, которые они всегда разделяли и только не могли их выразить с таким искусством. А между тем, на самом деле, речи Кокошкина были преисполнены вовсе не ходячей монетой обыденных воззрений, а весьма глубокой эрудицией, которая всегда восходила к сложным отправным идеям. И это умение так легко и просто приобщать аудиторию к сложному миру своих идей вытекало именно из той присущей Кокошкину духовной грации, о которой я говорил в начале этого очерка.

За время избирательной кампании 1906-го года имя Кокошкина прогремело по всей России, и он был избран в члены первой Государственной Думы представителем от города Москвы вместе с Муромцевым, Герценштейном и Савельевым.

III

Депутатская деятельность Кокошкина стояла на высоте присущих ему дарований и тех надежд, которые были на него возложены избирателями. Во многочисленных думских комиссиях он был авторитетным и драгоценнейшим работником в силу своей глубокой осведомленности в вопросах государственного права. А в заседаниях конституционно-демократической фракции и на трибуне Государственной Думы развертывались во всем блеске те его дарования, которые делали его первоклассным парламентарием. Ораторские триумфы сопровождали его выступления и на думской трибуне в такой же мере, как и на политических митингах. Далеко не со всеми ораторами бывает так. Различные роды красноречия далеко не всегда соединяются в одном лице. Плевако — знаменитый златоуст московской адвокатуры, гремевший в судах ораторским вдохновением, совсем слинял на трибуне Государственной Думы. И даже некоторые политические ораторы, пользовавшиеся неизменным успехом на политических митингах, оказывались в Государственной Думе бледными копиями самих себя.


Это объясняется тем, что парламентская речь, в противоположность митинговой, только тогда имеет успех, когда оратор соединяет с искусством слова определенную систему политических убеждений, ясный план своей политической работы, и когда все и каждый чувствуют в нем не только виртуоза-оратора, но и государственного деятеля, служащего не успеху минуты в пылу полемики, а твердым идеалам, освещающим ему весь его жизненный путь. Эти то именно свойства и обеспечивали Кокошкину подлинный успех в его парламентской деятельности.

Наиболее крупные его выступления на трибуне первой Государственной Думы были посвящены критике министерской декларации Горемыкина, полемике с предложением группы трудовиков передать все обсуждение аграрной реформы в местные совещания и обсуждению вопросов о неприкосновенности депутатов, о гражданском равенстве и о равноправии национальностей. Сила всех этих речей состояла и в находчиво-осторожном опровержении доводов противников и — главное — в умении гармонически сочетать практическую постановку каждого вопроса, учитывающую реальные потребности жизни, с разъяснением принципиально-идейной основы обсуждаемой проблемы. Такова, например, была речь его о гражданском равноправии, в которой он, обсудив все вопросы, связанные с реформой положительного законодательства в этой области, вдруг поднял дебаты на идейную высоту основной политической задачи — создать единую нацию из конгломерата отграниченных друг от друга отдельных групп населения. «Пока нет гражданского равноправия, нет и нации. Создать нацию — вот к чему должна привести предлагаемая нами реформа».

Исходной точкой и краеугольной основой его политического миросозерцания было требование создания такого государственного порядка, который обеспечил-бы каждому гражданину возможность «достойного существования». И путь к этому, по его убеждению, лежал через сочетание правомерной свободы с глубокими демократическими социальными реформами на основе материальных жертв, которые государство вправе потребовать от состоятельных классов в пользу обездоленной массы населения во имя общегосударственного блага.

Парламентская деятельность Кокошкина так же, как и его товарищей по думской конституционно-демократической фракции, как известно, была прервана роспуском первой Думы и закончилась подписанием Выборгского воззвания. Московское дворянство поспешило исключить Кокошкина из своей среды по политическим мотивам. В связи с приговором по выборгскому процессу, он утрачивал право быть избранным в следующие Думы. Тогда он вернулся к преподавательской деятельности в московских высших учебных заведениях, но теперь он был уже крепко и неразрывно связан с той политической партией, в первом ряду которой он вел свою боевую политическую работу. Он был всецело захвачен этой политической работой; в центральном комитете конституционно-демократической партии и в её Московском городском комитете он был одним из деятельнейших и авторитетнейших членов. Вместе с тем он отдался с чрезвычайным увлечением политической публицистике. В течение непродолжительного времени он редактировал конституционно - демократическую газету «Новь», а с конца 1907-го года стал постоянным сотрудником «Русских Ведомостей». И тут блестящий оратор оказался и не менее блестящим публицистом. За последнее десятилетие его жизни эта публицистическая его деятельность заняла центральное место в его существовании. Двери парламента были перед ним закрыты. И орудием отстаивания своих политических идеалов он избрал перо публициста. Он явился желаннейшим сотрудником этой лучшей русской прогрессивной газеты. Его статьи блистали всеми достоинствами первоклассного публициста. Великолепный литературный язык, меткость и сокрушительная сила полемических ударов всегда соединялись в них с глубоким знанием обсуждаемых им вопросов и с широтой политического кругозора. Форма его газетных писаний была чрезвычайно разнообразна. С одинаковым блеском писал он и передовые статьи на злобу дня и научно-публицистические трактаты по текущим вопросам политической жизни (здесь особенно надо отметить чрезвычайно важные статьи его о парламентаризме, об автономии областей, о русско-финляндских отношениях, о национальном вопросе, о положении старообрядцев и пр.), а вперемежку с этими серьезными трактатами, он бросался в пылкие полемические схватки с противниками и с легким и изящным остроумием мастерски наносил и парировал полемические удары; наконец, выступал он и в роли политического сатирика, писал юмористические заметки и наброски, и горе было тому, кто при этом попадал на зубок его искромётного остроумия.

Здесь, как и во всех других отраслях его деятельности, сказалось кипение его бурной и живой души и оставалось только удивляться тому, какой могучий и неисчерпаемый источник духовной энергии таился в его хилом организме: его легкие никуда не годились, и он то и дело должен был укладываться в постель на несколько дней.

IV

Определенная законченность политического миросозерцания Кокошкина производила на людей, его знавших, впечатление своего рода доктринерского оптимизма и чрезмерной веры в единоспасительность конституционных учреждений. Глубоко ошибочно было это впечатление. Внимательный и чуткий наблюдатель действительности, Кокошкин отлично сознавал те сложные трудности, которые выдвигаются реальной жизнью на пути политического прогресса. Когда в разгар наших военных неудач во время мировой войны стало ясно чувствоваться приближение революционного взрыва, и многие радостно ожидали, что государственный переворот повысит боевую мощь России, Кокошкин, я отлично помню это, — вовсе не разделял таких ожиданий и такой уверенности. Он понимал, что революционный взрыв становится все более неотвратимым, но он отдавал себе отчет в том, какими величайшими опасностями может быть чреват революционный переворот при данных условиях.


И когда переворот совершился, он много раз убежденно высказывался в том смысле, что временное правительство не устоит под напором все усиливающегося революционного урагана и нам придется пройти через все стадии революционного процесса и испытать все ужасы его крайних выражений.

Этот пессимизм не ослабил, однако, его готовности выполнить до конца свой гражданский долг.

Когда в июле 1917-го года, после петербургского восстания большевиков, коалиционное правительство распалось и в центральном комитете партии Народной Свободы шли горячие споры о возможности вхождения её членов в новое правительство под председательством А. Ф. Керенского, Кокошкин решительно высказывался против участия к.-д. в правительстве. Однако, центральный комитет не согласился с его мнением. При этом было решено, что именно он, Кокошкин, должен войти в число министров, ибо именно ^ему партия хотела доверить руководство своей политикой в правительстве. Кокошкин, всегда строго соблюдавший партийную дисциплину, не счел себя вправе отказаться от возлагавшейся на него миссии и, без веры в её успех, взял себе второстепенный министерский портфель Государственного Контролера. Через месяц, в связи с восстанием генерала Корнилова, он вышел в отставку вместе с другими министрами.

В воспоминаниях М. М. Винавера хорошо описано, с каким самоотвержением работал Кокошкин, руководя выработкой Положения о выборах в Учредительное Собрание. Когда, наконец, среди самых мрачных предзнаменований, подошел момент созыва Учредительного Собрания, Кокошкин оказался в числе малой кучки конституционалистов-демократов, избранных в члены этого Собрания. Положение дел складывалось так, что судьба этих людей представлялась всем в самом зловещем свете.

Друзья уговаривали Кокошкина поберечь себя и не ехать в Петербург на верную смерть. Он отвечал с простотой истинного героизма: «Я не могу не явиться туда, куда меня послали мои избиратели. Это значило бы для меня изменить делу всей моей жизни».

Помню наше последнее свидание с ним перед его отъездом из Москвы в Петербург. Без всяких фраз, мы крепко обнялись и поцеловались. Через несколько дней Москва узнала, что Кокошкин и (А.И.) Шингарев заключены в крепость. Прошло еще немного времени, и получилась весть, леденящая душу: толпа кровожадных изуверов, исполняя волю новых повелителей, ворвалась в больницу, куда только что были переведены из крепости Кокошкин и (А.И.) Шингарев, и зверски убила этих «врагов народа».

Представленный беглый обзор жизни Кокошкина, кажется, дает достаточно определенный ответ на вопрос о том, в чем состояло основное средоточие его многообразных интересов и устремлений.

Все его интересы — научные, литературно-художественные, общественные — сходились в одном фокусе: в высокой оценке достоинства человеческой личности, в горячей любви к свободе, в потребности служить всеми силами благу и счастью родины. Всеми силами!

А силы у Кокошкина, как мы только что видели, были громадны и многообразны.

Это был чудный цветок, расцветший на плодоносной почве русской культурной традиции. Коса невежественной, тупой злобы и кровожадного политического изуверства скосила этот цветок в самом его расцвете, и кто измерит всю громадность утраты, понесенной при этом нашей несчастной родиной? ...

А. Кизеветтер


См. также статьи:

- ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ (Мемуары В.А. Маклакова);

- ЗА НАЦИОНАЛЬНУЮ РОССИЮ. Манифест русского движения.;

- "Дневник белогвардейца". Будберг Алексей Павлович, барон. 1918 год.



Название статьи:   Федор Федорович Кокошкин
Категория темы:    Российская империя Белое движение Просто Большевизм
Автор (ы) статьи:  
Источник статьи:    Памяти Погибших. Под редакцией: Н. И. Астрова, В. Ф. Зеелера, П. Н. Милюкова, кн. В. А. Оболенского, С. А. Смирнова и Л. Е. Эльяшева. Париж. 1929
Дата написания статьи:   1929
Источник изображений:   Википедия


Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!




Комментарии (0)   Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна !

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"



I Мировая война Артиллерия Белое движение Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Вольфганг Акунов Декабристы Древняя Русь История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Покорение Кавказа Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Фортификация Французская армия
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество» Издательство "Рейтар", литература на историческую тематику. Последние новинки... Новые поступления, новые номера журналов...




ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...